— Лив бежала со свёртком красной ткани, — сказала я. — Её догнали. Ударили. Потом она прятала под камнем другое. Возможно, то, что было завернуто в эту ткань.
— Что? — спросил Бьёрн.
— Не знаю.
— А запах? — спросил Эйрик.
Я посмотрела на Тору.
Та отвернулась.
— Горький. Такой же был на мешочке Лив. Такой же Хальвдан помнит у чаши Рагнхильд.
Хравн сделал шаг вперёд.
— Ребёнок помнит страх, не чаши. Женщина из чужой тени плетёт верёвку из бреда, и ты позволяешь ей затянуть её на горле дома.
Эйрик медленно поднял взгляд.
— Осторожнее, Хравн.
— Я осторожен, ярл. Именно поэтому говорю сейчас. Ночь у кургана. Орм под стражей. Нападение на корабль. Мёртвый воин. Красная ткань. И в центре — она.
Он указал на меня.
Не резко.
Почти мягко.
От этого люди посмотрели.
Не все. Но многие.
В их глазах была не ненависть.
Усталость.
Страх.
Страх всегда ищет простую форму.
Ведьма подходит идеально.
Хрольв вдруг сказал:
— Она не убила Кнута.
Все повернулись к нему.
Он стоял у тела брата, держал перевязанную руку у груди и смотрел не на меня — на Хравна.
— Она бросила его, — сказал он. — И я буду ненавидеть её за это. Но она не убила его.
У меня перехватило дыхание.
Хравн медленно повернулся к нему.
— Горе путает слова.
— Нет, — сказал Хрольв. — Горе их чистит.
Бьёрн тихо хмыкнул.
Сигрун, сидевшая у раненого с переломом, подняла глаза. На лице у неё мелькнуло что-то похожее на уважение.
Хравн замолчал.
Потому что у мёртвого брата есть власть, которой нет у лекарки.
Эйрик свернул ткань обратно.
— Это будет храниться у меня.
— Нет, — сказала я.
Вот теперь все снова посмотрели на меня.
Да, Варя. Отличный момент спорить с ярлом при полном доме, свежем трупе и Хравне, который только и ждёт, когда ты сама поднесёшь ему верёвку.
Но остановиться не получилось.
— Если вы спрячете её, она исчезнет, как свёрток под камнем.
Эйрик подошёл ближе.
— Ты обвиняешь меня?
— Я говорю, что улики здесь слишком часто ходят без ног.
Свейн коротко рассмеялся.
— Хорошо сказала.
Эйрик не смеялся.
— Что предлагаешь?
— Ткань должна видеть не только я. Вы. Тора. Гудрун. Свейн. Бьёрн. И Коль, если надо понять, чем она была перевязана или где могла храниться.
— Коль кузнец, не ткач, — сказала Гудрун.
— Зато он умеет смотреть на вещь, а не на страх вокруг неё.
Гудрун подумала.
— Сигрун разбирается в ткани.
Сигрун подняла голову.
— С чего это?
— Ты три зимы торговалась за полотно лучше меня.
— Это не значит, что я хочу лезть в ведьмину тряпку.
— Хочешь или нет — не спросила.
Сигрун закатила глаза, но встала.
Тора наконец сказала:
— Я посмотрю травы.
Все замолчали.
Она посмотрела на меня.
— Не потому что ты права.
— Конечно.
— Потому что если ты ошибаешься, это тоже нужно знать.
— Меня устроит.
Эйрик сжал ткань в руке.
— Хорошо. До вечера. В кладовой. Без Хравна.
Хравн улыбнулся.
— Значит, годи больше не место там, где говорят о смерти?
Эйрик повернулся к нему.
— Ты сам сказал: мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу. Значит, разговор о ней будет без толпы.
Это было почти красиво.
Опасно красиво.
Хравн поклонился.
— Как скажешь, ярл.
Но уходя, он посмотрел на меня.
И я поняла: сегодня он не проиграл.
Он просто оставил семя.
Кнут мёртв. Орм ранен. Корабль истекает кровью. Красная ткань пришла из моря. А ведьма снова в центре.
Люди будут думать об этом ночью.
А ночью страх растёт быстрее плесени.
День тянулся тяжело.
Мы с Торой, Гудрун, Сигрун и Свейном сидели в лечебной кладовой, пока за дверью стражник прогонял слишком любопытных. Эйрик стоял у стены. Бьёрн у двери. Асгейра не пустили. Он улыбнулся и ушёл, но перед этим сказал:
— Тайны любят тесные комнаты. Там они быстрее душат.
Никто не ответил.
Красную ткань разложили на чистой доске.
Я смотрела на неё и старалась не провалиться в видение. Не хватало ещё упасть лицом в улику.
Сигрун тронула край.
— Хорошая шерсть. Не из нашего дома.
— Почему? — спросила я.
— Нить плотнее. Красили не здесь. У нас такой цвет быстро вымывается. Этот держится.
Свейн кивнул.
— Южный берег. Или дальше. У людей Хакона видел похожие плащи.
Имя легло на стол, как новый нож.
Хакон.
Будущий союз.