Будущая невеста.
Будущая проблема, о которой я ещё не знала достаточно, но уже не любила.
Эйрик не изменился в лице.
— Уверен?
— Нет, — сказал Свейн. — Но если бы море спросило моё старое мнение, я бы сказал: ткань пришла не с севера.
Тора тем временем растерла крошку засохшего пятна между пальцами. Понюхала. Потом помедлила и коснулась языком.
— Не смейте! — резко сказала я.
Она подняла брови.
— Я делала это до твоего рождения.
— И чудом дожили.
— Девочка…
— Если это яд, вы сейчас очень глупо проверяете моё терпение.
Гудрун тихо сказала:
— Тора.
Старая знахарка отвела взгляд первой.
Значит, тоже испугалась.
— Там была чемерица, — сказала она наконец. — И ещё что-то. Горький корень. В малой мере дают от боли. В большой — сердце путается.
У меня похолодела спина.
— Рагнхильд давали такое?
Тора молчала.
— Тора.
Она посмотрела на Эйрика.
И вдруг стала совсем старой.
— Я давала от боли. Не столько.
— Кто ещё мог дать? — спросил он.
— Любой, кто имел чашу в руках.
— И кто имел?
Тора закрыла глаза.
— Слишком многие.
Нет.
Не ответ.
Но уже дверь.
Эйрик отвернулся к огню.
Я видела, как на его шее напряглась жила.
— А нападение? — спросила Сигрун. — Почему у одного из напавших была ткань, связанная с Рагнхильд?
— Потому что кто-то вынес её из дома, — сказала я. — Или получил после. Или носил как доказательство, которое не должен был потерять.
— Доказательство чего? — спросила Гудрун.
Я посмотрела на тёмное пятно.
В голове вспыхнуло: Рагнхильд, горечь во рту, Лив у кургана, Орм с кольцом, Хравн в тени, Асгейр с улыбкой.
Слишком много нитей.
Но одна была ясной.
— Что смерть Рагнхильд была не судьбой.
В кладовой стало так тихо, что было слышно, как за стеной кашляет один из раненых.
Эйрик поднял ткань.
— До прихода Хакона об этом не говорит никто.
— Прихода кого? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
И в этот момент снаружи ударил рог.
Не тревожный, как вчера.
Другой.
Длинный. Торжественный.
Гудрун резко выпрямилась.
— Гости.
Свейн подошёл к маленькому оконцу, отодвинул край кожи и выглянул наружу.
Снег всё ещё падал, но сквозь белую пелену у причала виднелся новый корабль.
На носу — щит с чёрной птицей на светлом поле.
Свейн выдохнул:
— Южный берег.
Эйрик сжал красную ткань в кулаке.
Гудрун тихо сказала:
— Хакон Хрёрексон.
Я посмотрела на ткань.
Потом на корабль.
Потом на Эйрика.
— Это тот самый Хакон?
Он не ответил.
И не нужно было.
У причала уже кричали люди. Женщины бросились поправлять одежду, убирать кровь, прятать грязные ткани, вытаскивать из сундуков лучшее. Волчий дом, который ещё не успел выдохнуть после смерти, должен был стать гостеприимным.
Потому что прибыл союз.
И вместе с ним — женщина, которую, возможно, готовили стать женой Эйрика.
Я стояла в лечебной кладовой, с запахом крови и горьких трав на руках, и вдруг поняла: красная ткань пришла не из прошлого.
Она открывала дверь в следующую войну.
Не с мечами.
Пока.
Глава 21. Гости с южного берега
К приезду гостей Волчий дом начал прятать кровь.
И делал это плохо.
Кровь вообще плохо прячется. Её можно смыть с пола горячей водой. Можно заменить мокрые шкуры. Можно вынести грязную ткань, проветрить дым, заставить детей не смотреть на мёртвого Кнута у дальней стены.
Но запах остаётся.
Он сидит в дереве, в шерсти, под ногтями, в памяти тех, кто ночью держал чужие раны руками и слышал, как человек зовёт того, кто уже не вернётся.
Гудрун командовала домом так, будто собиралась встретить не гостей, а вражескую осаду.
— Эту лавку убрать. Нет, не туда, там кровь. Ткань к огню. Детей к Йорунн. Сольвейг, не стой с открытым ртом, возьми чаши. Аста, воду. Вара…
— Я поняла, — сказала я. — Не стоять посреди дома с лицом покойника.
Она посмотрела на мою распухшую губу, на следы усталости под глазами, на платье, которое уже невозможно было назвать чистым даже из вежливости.
— Поздно.
— Спасибо. Вы всегда умеете поддержать.
— Умойся. И спрячь это.
Она кивнула на красную ткань, свёрнутую на столе.
Эйрик уже держал её в руке. Лицо у него было закрытое. Слишком спокойное.
— В кладовую, — сказал он.
— Там безопасно? — спросила я.
— Нет. Но за дверью будет Бьёрн.
Бьёрн, стоявший рядом, хмыкнул: