— Я польщён, что меня считают лучше засовов.
— Ты громче, — сказала Гудрун.
Красную ткань убрали в деревянный ларец. Ключ Эйрик оставил у себя. Второй — у Гудрун. Я хотела возмутиться, но вовремя прикусила язык.
Даже мне иногда удавалось учиться.
Раненых перенесли ближе к хозяйственной стороне, но так, чтобы я могла подойти быстро. Мужчина с раной на шее всё ещё был бледен, но жив. Перелом стонал сквозь зубы. Мальчишка с боком спал, и я каждые десять минут проверяла, дышит ли он.
— Ты не можешь сейчас заниматься всеми, — сказал Эйрик.
— Могу. Просто буду выглядеть хуже.
— Уже.
— Вы с Гудрун сегодня особенно щедры на комплименты.
Он посмотрел на меня.
Взгляд задержался на разбитой губе.
— Орм ответит.
— Сначала пусть не умрёт от моей кривой попытки самообороны.
— Тора смотрит его рану.
— Это не ответ.
— Это всё, что есть сейчас.
Я промолчала.
Снаружи снова ударил рог.
На этот раз ближе.
Дом словно натянулся.
Женщины поправили платки. Мужчины выпрямились. Асгейр появился у очага так внезапно, будто всё это время был частью дыма. Волосы расчёсаны, плащ чистый, улыбка на месте. Не человек — праздник на фоне похорон.
— Южный берег не любит ждать, — сказал он. — Хакон привёз половину гордости своего рода и, кажется, всю дочь.
— Молчи, — бросил Эйрик.
Асгейр улыбнулся шире.
— Как скажешь, брат. Сегодня твой дом особенно готов к брачному союзу: кровь на лавках, ведьма с ключом и мёртвый воин за ширмой. Очень гостеприимно.
Я подняла голову.
— Зато честно.
Он посмотрел на меня, и на миг в глазах мелькнуло удовольствие.
— Вот за это я тебя и ценю, Вара. Ты портишь красивые ложи правдой.
— Асгейр, — сказал Эйрик.
Тот поднял руки.
— Уже молчу.
Не молчал. Просто перестал говорить.
Гости вошли через несколько минут.
Сначала люди Хакона: крепкие мужчины в добротных плащах, с щитами, на которых была чёрная птица на светлом поле. Они не смотрели по сторонам как простые гости. Они считали. Лавки. Воинов. Раненых. Стражу у двери. Меня.
Потом вошёл Хакон Хрёрексон.
Ему было около пятидесяти пяти, может, больше, но стариком он не казался. Не такой, как Свейн, высушенный морем и ветром. Хакон был плотный, широколобый, с аккуратно подстриженной седой бородой и глазами человека, который улыбается только тогда, когда уже знает, зачем.
Он шёл медленно.
Так входят люди, которые хотят, чтобы дом успел понять: теперь в нём есть ещё одна власть.
— Эйрик Ульвссон, — сказал он и раскрыл руки. — Снег лёг рано, но море ещё помнит дорогу к твоему фьорду.
Эйрик шагнул навстречу.
— Хакон Хрёрексон. Волчий дом принимает тебя.
Они обнялись коротко. Не тепло. По правилу.
Я стояла у своей кладовой и очень старалась выглядеть частью стены.
Получалось плохо.
Потому что следом вошла Ингрид.
И в доме сразу стало понятно, что все мои попытки быть незаметной можно выбросить в море.
Она была красивой.
Не так, как бывают красивыми девушки в песнях Кетиля, где всё сводится к волосам, глазам и тому, сколько мужчин из-за них умерли. Ингрид была красивой властью.
Светлые волосы заплетены так аккуратно, что ни одна прядь не смела выбиться. Плащ глубокого синего цвета, на плечах мех, на груди серебряные застёжки. На запястьях браслеты — не слишком много, но достаточно, чтобы каждый понял: род Хакона не беден и не просит места у огня, а занимает его.
Она вошла спокойно.
Не озиралась. Не ахала от вида раненых. Не морщилась от дыма. Только на миг задержала взгляд на ширме, за которой лежал Кнут, потом — на лавках с ранеными, на Гудрун, на Эйрике.
И наконец на мне.
Сначала лицо. Разбитая губа. Потом платье. Потом руки. Потом ключ у пояса.
Вот тут её взгляд стал внимательнее.
Не ревнивее.
Умнее.
Плохо.
Я бы предпочла ревнивую дурочку. С ними проще.
— Отец, — сказала она мягко, не отводя от меня глаз. — Кажется, мы прибыли не в лучший день.
Голос у неё был ровный, приятный. Вежливый до опасности.
Хакон оглядел дом.
— Или в самый честный.
Он подошёл к Эйрику ближе.
— Нам сказали у причала: твой корабль вернулся с ранеными.
— Да.
— Стычка?
— Да.
— С кем?
— Говорить будем за столом.
Хакон кивнул так, будто именно этого и ожидал.
— Конечно. Гости не должны приносить вопросы раньше хлеба.
Его взгляд скользнул ко мне.
— А это, должно быть, та самая лекарка-ведьма?
Дом замер.