Теперь она улыбнулась.
Впервые.
Холодно, но по-настоящему.
— Или слишком хорошо — с другой ролью.
— С какой?
— С той, где люди начинают забывать, кем ты была вчера.
Я посмотрела на неё.
— А вы напомнить приехали?
— Я приехала с отцом.
— Это не ответ.
— Это самый честный ответ, который может дать дочь ярла при чужом очаге.
Вот тут я впервые увидела не только соперницу.
Увидела клетку.
Дорогую, серебряную, с хорошей вышивкой по краю.
Но всё равно клетку.
Она тоже заметила, что я поняла, и лицо её сразу стало спокойнее, опаснее.
— Не жалей меня, Вара.
Имя.
Она уже знала моё имя.
— Я и не начинала.
— Хорошо. Жалость от женщины без рода оскорбительнее насмешки.
— А от женщины с родом?
— Политика.
Я невольно хмыкнула.
— Вы всегда так говорите?
— Только когда хочу, чтобы человек понял с первого раза.
— Работает?
— Почти всегда.
— Со мной может быть хуже.
— Я заметила.
Гудрун позвала её к женской стороне. Ингрид ушла, оставив после себя лёгкий запах холодного воздуха и дорогой шерсти.
А я осталась с неприятным ощущением: эта женщина не пришла отнимать мужчину.
Она пришла занять место.
И это было куда серьёзнее.
Позднее, когда чаши наполнили мёдом, Хакон наконец заговорил о том, ради чего прибыл.
Не громко.
Так, что дом сам вынужден был притихнуть.
— Снег лёг рано, Эйрик. Дороги скоро закроет. Море станет злым. Зимой слабые дома не выживают без сильных союзов.
— Волчий дом не слаб, — сказал Эйрик.
— Нет. Но ранен.
Хакон обвёл взглядом лавки, где лежали люди после ночной стычки.
— Рана не делает воина слабым, если её лечат.
Я почувствовала, как несколько взглядов скользнули ко мне.
Хакон тоже посмотрел.
— Да. Если её лечат чистыми руками.
Хравн поднял голову.
Асгейр перестал улыбаться.
Эйрик молчал.
— Я привёз дочь, — продолжил Хакон. — Не как украшение пира. Не как гостью, которую можно проводить обратно, если дом передумает. Я привёз мост между фьордами.
Ингрид сидела неподвижно.
Только пальцы на чаше сжались чуть сильнее.
— Мосты, — сказал Хакон, — не ставят на гнилую землю.
Воздух стал тяжёлым.
Я уже знала, куда он ведёт.
Все знали.
Но никто не остановил.
— В твоём доме, Эйрик, много силы. Много крови. Много славы. Но теперь ещё и много шёпота. О ведьме. О чужой женщине. О пленнице, которая сидит ближе к огню, чем некоторые свободные гости.
Ингрид не посмотрела на меня.
Это было почти милосердно.
— Хакон, — сказал Эйрик.
— Я говорю как союзник.
— Пока ещё гость.
Хакон улыбнулся.
— Гость, который пришёл до того, как стал врагом.
Дом замер.
Вот она.
Улыбка, под которой нож.
Хакон поднял чашу, но не выпил.
— Я не требую ответа этой ночью. У тебя раненые. У тебя мёртвый. У тебя Орм под стражей, и об этом тоже говорят у причала. Но союз требует ясности.
Он посмотрел прямо на Эйрика.
Потом — на меня.
И сказал тихо, так что услышали все:
— Союз требует чистого дома. Без ведьм у очага.
Чаша в моей руке стала тяжёлой.
Где-то за ширмой застонал раненый. Снег бился в дверь. Хравн опустил глаза, пряча довольство. Асгейр снова улыбался — едва заметно, как человек, который дождался чужого удара и теперь считает, куда он пришёлся.
Эйрик не двигался.
Ингрид смотрела в огонь.
Гудрун сжала ключи на поясе так, что они звякнули.
А я вдруг очень ясно поняла: меня снова не надо было вести к воде.
Достаточно было посадить за один стол с политикой.
Глава 22. Женщина, которую готовили к власти
Ингрид пришла ко мне утром.
Не с отцом. Не с женщинами из своей свиты. Не с улыбкой, которой ночью слушала разговоры у очага.
Одна.
Я как раз меняла повязку мальчишке с раной в боку. Он был из людей Свейна, худой, бледный, упрямый и очень старался не стонать, потому что рядом сидела Аста и смотрела так серьёзно, будто от его мужества зависела судьба всего фьорда.
— Если хочешь умереть красиво, — сказала я ему, промывая край раны, — продолжай задерживать дыхание. Если хочешь жить некрасиво — дыши.
Он сипло вдохнул.
— Ты всегда так ласково лечишь?
— Только тех, кто мне нравится.
Аста прыснула и тут же зажала рот ладонью.
Мальчишка покраснел. Отлично. Значит, кровь ещё ходит.
Дверь кладовой открылась без стука.