Хальвдан несколько раз приходил в себя.
Один раз открыл глаза и тихо позвал:
— Отец…
Эйрик сразу наклонился.
— Я здесь.
— Жарко…
— Лекарка остудит.
Я заметила это слово.
Не ведьма.
Лекарка.
Не знаю, сказал он так случайно или специально. Но Тора тоже заметила. И Хравн. Старик стоял в полутени, не мешал, но его молчание было хуже слов.
Ближе к утру меня начало трясти.
Сначала руки. Потом плечи. Потом всё тело.
Адреналин уходил. Возвращались боль, холод, голод и страх. Запястье саднило под верёвкой. Голова раскалывалась. Глаза слезились от дыма. Чужое тело ныло так, будто до меня его били долго и со вкусом.
Но Хальвдан дышал.
С хрипом. Тяжело. Но ровнее.
Я сидела рядом и считала вдохи. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
Нормально.
Почти нормально.
Не умирай.
Пожалуйста.
Я не заметила, как сказала это вслух.
Тора услышала.
— Ты молишься?
Я криво усмехнулась.
— Наверное.
— Кому?
Я посмотрела на мальчика. На его маленькую руку поверх мокрой ткани. На обветренные губы. На ресницы, слипшиеся от пота.
— Не знаю. Всем, кто не занят.
Тора молчала долго. Потом вдруг взяла сухой кусок льна и подала мне.
— Этот чище.
Я приняла.
— Спасибо.
Она фыркнула.
— Не благодари раньше рассвета.
Рассвет пришёл серым.
Сначала просто стало видно, что дым под крышей не чёрный, а синий. Потом за распахнутой дверью исчезли факелы. Потом в дом вполз слабый холодный свет.
Хальвдан спал.
Настоящим сном. Не провалом, не бредом. Жар всё ещё держал его, но дыхание стало глубже. На губах уже не было той страшной синевы.
Я сидела рядом, пока не убедилась в этом трижды.
Потом попыталась встать.
Пол ушёл из-под ног.
Кто-то схватил меня за плечо. Я решила, что снова рыжебородый, и дёрнулась.
Но это был Эйрик.
Его рука держала крепко, но не больно.
— Он будет жить? — спросил он.
Я хотела ответить профессионально. Осторожно. Без обещаний.
Сказать: кризис миновал, но наблюдать, поить, жар может вернуться, нужна чистая вода, нужен воздух, не кутать, не давать непонятные отвары.
Вместо этого выдохнула:
— До утра дожил. Теперь у него есть шанс.
У Эйрика дрогнула челюсть.
Только и всего.
Но на секунду мне показалось, что весь этот огромный дом тоже выдохнул.
— Ты сказала — шанс.
— Да.
— Не жизнь.
— Я не бог, ярл.
Хравн шагнул из тени.
— Это мы ещё узнаем.
Я повернулась к нему, но сил на ответ уже не осталось. Мир плыл. Тора что-то говорила женщинам. Кто-то закрывал дверь, кто-то ворчал про холод. Хальвдан тихо кашлянул во сне, и я машинально повернулась к нему.
Всё. Можно.
Я опустилась на пол возле очага. Просто на миг. Просто сесть. Просто закрыть глаза на одну секунду.
Последнее, что почувствовала, — как на плечи легло что-то тяжёлое и тёплое. Плащ. Пахло мокрым мехом, дымом и железом.
Я хотела спросить, кто.
Не смогла.
Проснулась от боли в запястье.
Сначала не поняла, где я. Потом увидела низкий потолок, закопчённые балки, край очага. В доме стало тише. Люди говорили вполголоса. За дверью светало окончательно.
На мне лежал тёмный меховой плащ.
А на левом запястье снова была верёвка.
Я медленно села.
У двери стоял воин. Не рыжебородый. Другой. Моложе, но с таким же каменным лицом. Рядом, на лавке, сидела Тора и смотрела на Хальвдана. Мальчик спал. Дышал хрипло, но сам.
Я осторожно выдохнула.
Жив.
Эйрик стоял у стены. Будто и не уходил.
Когда я пошевелилась, он посмотрел на меня.
— Казнь отложена, — сказал он.
Я не сразу поняла.
Потом холод прошёл по спине.
Не отменена.
Отложена.
Я медленно подняла связанную руку.
— Я спасла вашего сына.
— Ты дала ему шанс.
— И этого мало?
Эйрик подошёл ближе. Свет из двери падал ему на лицо, но глаза всё равно оставались серыми, холодными.
— Мой сын жив. Поэтому ты тоже жива.
— Как щедро.
— Не испытывай моё терпение, Лив.
Имя ударило хуже пощёчины.
— Я не Лив.
— Тогда тебе придётся объяснить, кто ты.
Я хотела сказать: Варвара Соколова. Двадцать девять лет. Фельдшер скорой помощи. Не ведьма. Не ваша пленница. Не чья-то Лив.
Но вокруг был дымный дом. У двери стояла стража. На запястье была верёвка. А возле очага спал ребёнок, ради которого я только что торговалась со смертью.
И впервые за всё это безумие я поняла: если хочу выжить, правды здесь будет мало.