Слишком много хотела для женщины, у которой даже тело не своё.
— Вы говорите так, будто выбор — это преступление, — сказала я.
— В нашем мире? Часто да.
Дверь кладовой приоткрылась.
— Вара?
Хальвдан.
Я обернулась.
Он стоял в проходе, закутанный в шерстяной плащ. Бледный, но уже крепче, чем неделю назад. За его спиной маячила Гудрун с таким лицом, будто мальчик опять сбежал, но она решила не устраивать сцену при гостях.
— Тебе нельзя бегать по дому, — сказала я автоматически.
— Я не бегал. Я шёл быстро.
— О, прекрасная юридическая тонкость.
Он не понял, но, кажется, уловил тон и чуть улыбнулся.
Потом заметил Ингрид.
И сразу выпрямился.
— Ингрид Хрёрексдоттир, — сказала она мягко. — Мы виделись вчера.
— Я помню.
Он говорил вежливо. Слишком вежливо для ребёнка. Голос отца в маленьком теле.
Ингрид присела перед ним, но не слишком низко. Так, чтобы признать его возраст, но не унизить его наследника.
Умно.
— Как ты себя чувствуешь, Хальвдан Эйрикссон?
— Лучше.
— Лекарка хорошо заботится о тебе?
Он посмотрел на меня.
Вот в этом взгляде было всё, чего Ингрид, наверное, не хотела увидеть.
Доверие.
Простое, детское, упрямое.
— Она заставляет пить воду, — сказал он.
— Это плохо?
— Иногда. Но потом легче.
Ингрид кивнула.
— Значит, хорошая лекарка.
Хальвдан помедлил.
— Она не ведьма.
В комнате стало очень тихо.
Гудрун у двери закрыла глаза, будто опять считала до десяти.
Я не успела остановить.
Ингрид не изменилась в лице.
— Ты уверен?
— Да.
— Почему?
Он нахмурился, как будто вопрос был глупым.
— Ведьма забрала бы дыхание. А она вернула.
У меня горло сжало.
Ингрид посмотрела на него долго.
Потом сказала:
— Иногда люди, которые возвращают дыхание, всё равно приносят бурю.
Хальвдан подумал.
— Тогда надо закрыть дверь.
Я не выдержала и тихо фыркнула.
Губа заболела.
Ингрид впервые улыбнулась ему по-настоящему. Очень чуть-чуть.
— Хороший ответ.
Хальвдан подошёл ко мне и протянул маленький деревянный кубок.
— Ты сказала пить, но вода закончилась.
— И ты пришёл за ней сам?
— Гудрун сказала, если я буду кричать через весь дом, гости решат, что Волчий дом держит в наследниках козла.
Гудрун кашлянула у двери.
— Я сказала не так.
— Почти так, — серьёзно ответил он.
Я взяла кубок, налила тёплой воды, проверила пальцем.
— Маленькими глотками.
Он взял. Послушно выпил.
Ингрид смотрела на нас.
Не зло.
Вот что было хуже всего.
Если бы в её глазах была ревность, я бы разозлилась. Если бы презрение — ответила. Если бы холодная расчётливость — закрылась.
Но там мелькнула боль.
Короткая, почти невидимая.
Женщину привезли в дом, где она, возможно, должна будет стать женой ярла и хозяйкой наследника. А наследник уже тянулся не к ней. К пленнице. К женщине без рода. К той, которую её отец вчера назвал ведьмой у очага.
Хальвдан допил воду и отдал мне кубок.
— Ты придёшь потом?
— Проверить тебя? Да.
— Не как вчера. Ты ушла к раненым.
— Потому что они были ранены.
— А сегодня?
Я посмотрела на него.
— Сегодня приду.
Он кивнул. Потом повернулся к Ингрид и очень серьёзно сказал:
— Вара ругается, когда не спит. Но она добрая.
— Спасибо за подробную характеристику, — сказала я.
— Это правда.
— Иди к Гудрун, правдивый наследник.
Он ушёл.
Гудрун задержалась на пороге ровно на один взгляд. Посмотрела на Ингрид. На меня. На мальчишку на лавке. На Асту.
И закрыла дверь.
Мы остались почти одни.
Ингрид стояла неподвижно.
— Вот это, — сказала она тихо, — и есть опасность.
Я сжала кубок.
— Ребёнок?
— Его любовь.
— Не называйте это так.
— Почему? Потому что страшно?
Да.
Именно поэтому.
Я поставила кубок на полку слишком резко.
— Я его лечила.
— Нет. Ты его увидела.
Слова ударили точно.
Я хотела сказать, что это одно и то же. Что хороший медик видит пациента. Что ребёнка нельзя лечить как символ рода. Что всё это нормально.
Но здесь ничего не было нормально.
— Вы хотите, чтобы он не доверял мне? — спросила я.
— Я хочу, чтобы ты поняла: если завтра мой отец потребует убрать тебя из дома, Хальвдан заплачет. Если Эйрик откажется, люди скажут, что ведьма важнее союза. Если Эйрик согласится, мальчик снова потеряет женщину, которой поверил.