Гудрун уже сунула мне чашу.
Я поднесла к губам мужчины. Он пил жадно, но я отдёрнула.
— Медленно. Ты и так чуть не умер из-за спешки.
Он смотрел на меня мутными глазами.
— Я… жив?
— Судя по тому, что задаёте глупые вопросы, да.
Кто-то нервно рассмеялся.
Потом ещё кто-то.
Напряжение хрустнуло, но не исчезло. Оно просто сменило форму.
Мужчина Хакона сел на лавку, кашляя и держась за горло. Его товарищи смотрели на меня так, будто я только что ударила смерть кулаком в живот и заставила её выплюнуть добычу.
Хакон поднялся.
Медленно.
— Ты спасла моего человека.
— Он подавился.
— Ты спасла моего человека, — повторил он.
Я вытерла руки о ткань.
— Тогда скажите ему, чтобы он жевал.
Свейн хрюкнул у стены.
Асгейр тихо сказал:
— Вот видите. Даже смерть слушает её, если она говорит достаточно грубо.
Несколько человек засмеялись уже громче.
Хакон не смеялся.
Он смотрел на меня внимательно. Не с благодарностью. Благодарность была бы проще. Он смотрел как человек, который только что увидел вещь, слишком полезную, чтобы оставить врагу.
— Такая лекарка нужна не одному дому, — сказал он.
Я напряглась.
Эйрик тоже.
Ингрид медленно подняла глаза на отца.
Хакон повернулся к Эйрику.
— Ты говорил, мой дом должен увидеть силу Волчьего. Я увидел. Но вижу и другое: женщина, из-за которой спорят твои люди, умеет возвращать дыхание не только твоему сыну.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Эйрик.
Асгейр поставил чашу.
— А разве не ясно? — сказал он легко. — Может, лекарку стоит отправить с Хаконом на время. В знак доброй воли. Пусть южный берег тоже узнает, что Волчий дом щедр.
У меня похолодели пальцы.
Не от страха даже.
От ярости.
Отправить.
Как ткань. Как мех. Как собаку в подарок.
Я посмотрела на Асгейра.
Он улыбался.
Совсем немного.
Он знал, куда ударил.
Хакон не возразил.
Значит, мысль ему понравилась.
— Это могло бы укрепить доверие, — сказал он. — Если, конечно, женщина действительно лекарка, а не источник распри.
Хравн тихо добавил:
— Иногда зло лучше держать дальше от детской постели.
Вот теперь встал Хальвдан.
Я не заметила, когда он появился у прохода. Бледный, худой, в шерстяном плаще. Гудрун, видимо, не успела его остановить.
— Нет, — сказал он.
Детский голос прозвучал в большом доме слишком ясно.
Эйрик резко повернулся.
— Хальвдан.
— Нет, — повторил мальчик. — Вара останется.
Дом замер.
У меня сердце ударило так больно, что я едва вдохнула.
Не надо, малыш.
Не за меня.
Не здесь.
Ингрид смотрела на Хальвдана. В её лице мелькнуло то самое — боль, которую она сразу спрятала.
Хакон увидел.
Конечно увидел.
И лицо его стало тяжелее.
Эйрик поднялся.
— Хальвдан, к Гудрун.
— Но…
— Сейчас.
Мальчик сжал губы. Он хотел спорить. Я видела. Очень хотел.
Я покачала головой.
Едва заметно.
Он увидел. Сжал кулаки, но пошёл к Гудрун.
Когда он исчез за её плечом, Эйрик повернулся к гостям.
— Вара останется в Волчьем доме.
Голос был ровный.
Низкий.
Так говорят не просьбу.
— Она нужна моему дому.
Удар пришёл не сразу.
Сначала в доме зашептались. Потом Хакон медленно сел. Асгейр улыбнулся так, будто получил больше, чем хотел. Хравн опустил глаза. Ингрид посмотрела в огонь.
А я стояла среди лавок с окровавленной тканью в руке и слышала только одно.
Нужна.
Не свободна.
Не “сама решит”.
Не “ей нельзя приказывать”.
Нужна моему дому.
Лучше, чем “ведьма”. Лучше, чем “пленница”. Лучше, чем “к воде”.
И всё равно — клетка.
Тёплая.
Защищённая.
С ключом на поясе.
Но клетка.
Хакон поднял чашу.
— Тогда за Волчий дом, который знает цену своим людям.
Своим.
Слово снова легло неправильно.
Пир продолжился.
Конечно, продолжился.
Так устроены люди: человек чуть не умер, его спасли, кто-то публично попытался передать меня как полезный инструмент, ребёнок встал против взрослого мира, ярл объявил, что не отдаст меня, — а потом все снова начали есть.
Потому что мясо остывает.
Потому что политика не отменяет голод.
Я вернулась на своё место, но сидеть не смогла. Пошла к раненым. Проверила шею. Проверила бок. Проверила перелом. Проверила Сигурда, хотя он ругался, что с ним всё хорошо.
— У тебя лицо такое, будто ты сейчас сама кого-нибудь укусишь, — сказал он.