— Думаю, с кого начать.
— Асгейр мясистее.
— Спасибо за совет.
Сигурд хмыкнул.
За ширмой было легче дышать. Там люди хотя бы честно страдали. Без тостов.
После пира я вышла к задней двери.
Снег за день стал плотнее. Двор белел в темноте, только у порога чернела грязь. Я стояла, слушала, как внутри смеются гости, и пыталась не думать о том, что Хальвдан заступился за меня при всех.
Не думать о лице Ингрид.
Не думать о словах Эйрика.
Дверь открылась.
Я даже не обернулась.
— Если вы пришли сказать, что всё было необходимо, я могу сама пересказать.
Эйрик остановился рядом.
— Я пришёл спросить, как ты.
Я всё-таки повернулась.
— Серьёзно?
— Да.
Очень неудобный ответ.
Я посмотрела на снег.
— Я не твой корабль, не меч и не лошадь.
Он молчал.
— Меня нельзя передать в знак доброй воли. Нельзя оставить, потому что я “нужна дому”. Нельзя решать за меня, где мне лечить, кого спасать и чьей быть.
— Я знаю.
Я резко подняла глаза.
— Тогда почему говоришь так, будто не знаешь?
Он выдохнул медленно.
Снег ложился ему на волосы и плечи.
— Потому что если бы я сказал иначе, Хакон услышал бы слабость.
— А я услышала собственность.
Слова ударили его.
Я увидела.
Но он не отвёл взгляд.
— Я не хотел.
— Но сказал.
— Да.
Вот это “да” было хуже оправданий.
И лучше.
Я обняла себя руками. Холод пробирался под платье, но внутри было горячо.
— Я устала быть полезной вещью, Эйрик.
— Ты не вещь.
— Сегодня весь дом услышал обратное.
Он сделал шаг ближе и остановился. Не коснулся. Уже научился.
— Я исправлю.
— Как? Тостом? Приказом? Новым словом, которое снова будет означать, что я принадлежу дому, только красивее?
Он молчал.
Потому что ответа не было.
И в этой тишине я вдруг поняла, что он правда не знает, как иначе. Его учили держать. Защищать — значит удержать. Спасти — значит не отдать. Любить, возможно, для него тоже когда-то будет значить спрятать за стеной и поставить стражу.
А мне от этого хотелось бежать.
И остаться.
И именно это пугало больше всего.
— Хальвдан не должен был слышать, что меня могут отдать, — сказала я тише.
— Знаю.
— Он уже терял женщин.
— Знаю.
— Тогда перестаньте делать меня частью его потерь.
Эйрик закрыл глаза на один вдох.
Когда открыл, лицо снова было каменным, но в голосе появилась усталость.
— Я не умею отпускать то, что может спасти моего сына.
— А я не умею быть лекарством в чужих руках.
Между нами падал снег.
В доме снова засмеялись. Асгейр, наверное. Или кто-то из гостей. Смех показался далёким, будто из другого мира.
Эйрик тихо сказал:
— Научи.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Как не держать тебя как вещь, если весь мой мир держится на том, что нужное надо удерживать.
Горло сжало.
Вот так он и делал хуже.
Не угрозами. Не приказами.
Такими словами.
Я отвернулась первой.
— Я сама ещё учусь не оставаться там, где меня держат.
Он не ответил.
И хорошо.
Потому что если бы ответил мягко, я могла бы не выдержать.
Сзади открылась дверь. Показалась Аста.
— Вара, — прошептала она. — Мальчишка с боком проснулся. Ему хуже.
Всё внутри оборвалось.
Я бросилась в дом.
Эйрик — за мной.
Политика, тосты, Ингрид, Хакон, Асгейр, слова о свободе и вещах — всё исчезло в один миг.
Остался только мальчишка за ширмой, его серые губы и слишком быстрое дыхание.
И я снова стала тем, чем этот мир разрешал мне быть без спора.
Руками, которые должны успеть.
Глава 24. Поцелуй не как победа
Мальчишка с раной в боку умирал тихо.
Это всегда хуже.
Когда человек кричит, ругается, хватает тебя за рукав и обещает проклясть весь твой род до седьмого колена — в нём есть сила. Плохая, рваная, перепуганная, но сила.
А этот лежал за ширмой и смотрел в потолок.
Губы серые. Дыхание мелкое. Кожа влажная, холодная. Под повязкой снова расползалось тёмное пятно.
Я опустилась рядом на колени.
— Имя.
Аста, стоявшая у изголовья, ответила за него:
— Торлейв.
— Торлейв, слышишь меня?
Его глаза дрогнули.
— Холодно…
Я стиснула зубы.
Опять.
Это слово я ненавидела уже почти физически.
— Одеяло. Ещё одно. Нет, не мех на лицо, Господи… к ногам. Аста, воду. Тёплую. Гудрун!
Гудрун появилась так быстро, будто стояла за ширмой всё это время.