— Что?
— Кровит снова. Мне нужен свет, чистая ткань, мёд, нож Коля, игла, нить. И Тора.
— Позову.
— Быстро.
Гудрун не стала спорить. Просто развернулась и пошла, уже на ходу раздавая приказы.
Эйрик стоял у входа за ширму.
После нашего разговора у двери я не успела даже понять, что чувствую. Только услышала про Торлейва — и всё остальное исчезло. Его слова, мои слова, Хакон, Ингрид, тосты, “нужна моему дому”, “научи”.
Теперь был пациент.
И кровь.
— Ты можешь помочь? — спросил Эйрик.
Вопрос прозвучал тихо.
Не “спасёшь?”.
Не “ты должна”.
Можешь.
Я почему-то услышала разницу.
— Попробую.
И сразу возненавидела это слово.
Попробую — значит, возможно, нет.
Эйрик вошёл ближе.
— Что делать мне?
Я подняла на него взгляд.
— Держать. Если скажу — давить. Если начнёт биться — не дать сорвать повязку. И не мешать.
— Хорошо.
Никаких обид.
Никакого ярла.
Просто человек, который встал рядом с кровью и ждал приказа.
Торлейв застонал, когда я сняла повязку.
Плохо.
Рана в боку открылась снова. Не страшная струя, но кровь шла ровно и упрямо. Возможно, сдвинулся сгусток. Возможно, внутри всё хуже, чем я надеялась. Возможно, всё, что я делаю, — временная заплатка на дырке, которую надо шить в нормальной операционной.
Но операционной не было.
Был Волчий дом, дым, очаг, люди за ширмой, снег за дверью и мой страх, который снова надо было затолкать куда-нибудь под рёбра.
— Давить сюда, — сказала я Эйрику, показывая место. — Сильно. Но не ломай его.
Он положил ладонь поверх ткани.
Торлейв закричал.
— Прости, — сказала я мальчишке. — Знаю. Потерпи. Нет, не так. Дыши. Смотри на меня.
Он метался глазами.
— Умру?
— Не сейчас. Я занята.
Аста всхлипнула, но тут же зажала рот.
— Аста, вода.
Она кивнула и поднесла чашу.
Я дала Торлейву несколько капель. Не больше. Его мутило. Плохо. Боль, потеря крови, страх — всё вместе.
Тора пришла с мешочком трав и лицом человека, который уже понял: ночь будет долгой.
— Что? — спросила она.
— Кровит. Нужно очистить край, снова наложить повязку. Возможно, придётся стянуть края.
— Шить?
Она сказала это не с ужасом.
С вопросом.
Мы прошли долгую дорогу от “не трогай грязными руками” до этого короткого “шить”.
— Если смогу, — ответила я.
Тора кивнула.
— Нить кипятили?
Аста быстро сказала:
— Да.
Я посмотрела на неё.
Она дрожала, но держалась.
— Молодец.
Эйрик не отрывал руки от повязки.
Кровь пропитывала ткань под его пальцами.
— Вара.
— Вижу.
— Он слабеет.
— Я вижу.
Слишком резко.
Но никто не обиделся.
У смерти плохие манеры. Рядом с ней людям приходится терпеть мои.
Я работала быстро.
Слишком быстро для страха и слишком медленно для крови.
Промыть. Убрать сгусток, который мешал. Проверить, откуда идёт. Прижать. Подложить чистую ткань. Мёд — немного, не как чудо, а как хоть что-то против грязи. Нить. Игла.
Торлейв кричал, пока у него были силы.
Потом перестал.
Вот тогда мне стало страшно по-настоящему.
— Нет, — сказала я. — Не уходи. Торлейв, слышишь? Открой глаза.
Он не открыл.
— Торлейв!
Эйрик посмотрел на меня.
— Дышит.
— Слабо.
Я наклонилась ближе. Дыхание было. Тонкое. Рваное. Но было.
— Держим, — сказала я. — Просто держим.
Не знаю, кому.
Им всем.
Себе.
Ему.
Ночь стала одной длинной нитью.
Кровь то останавливалась, то снова проступала. Торлейв то приходил в себя, то проваливался. Я заставляла его пить по капле, грела руки, ругалась, когда кто-то приносил слишком холодную воду, меняла ткань, проверяла живот, слушала дыхание, считала удары сердца пальцами на шее.
Эйрик держал.
Молча.
Сначала повязку. Потом плечи. Потом чашу. Потом самого Торлейва, когда того скрутило от боли. Его руки были в крови до запястий, но он не отвёл взгляда, не отошёл, не сказал ни слова лишнего.
Тора стояла с другой стороны. Подавала травы, ткань, иногда спорила взглядом, но не вслух. Один раз она сама сказала:
— Руки.
И Аста тут же плеснула ей тёплой воды.
Я почти рассмеялась.
Если выживем, надо будет отметить день, когда Тора первой попросила вымыть руки.
Часа через два Торлейв перестал холодеть.
Это не значило, что он спасён.
Но значило, что смерть пока отступила на шаг и села рядом, недовольная.