Я даже подготовила несколько ответов.
Плохих, резких, совершенно бесполезных.
Но первой пришла не Ингрид.
Первой в лечебную кладовую ворвалась женщина с ребёнком на руках.
Я не сразу узнала её. Лицо перекошено, волосы выбились из-под платка, платье мокрое у груди. Ребёнок висел у неё на руках тряпичной куклой. Маленькая девочка лет трёх, с влажными волосами, серым лицом и губами, потрескавшимися от жара.
— Лекарка! — женщина почти упала на колени. — Посмотри. Она горит. Всю ночь горит.
Я уже была рядом.
— На лавку. Быстро. Как зовут?
— Хельга.
Имя ударило странно — так звали мать Лив. Но сейчас это была просто девочка. Маленькая, горячая, опасно вялая.
Я коснулась лба.
Жар.
Сильный.
— Пила?
— Рвала.
— Понос был?
Женщина замерла.
— Что?
— Живот слабит? Вода из неё выходит?
Она побледнела ещё сильнее.
— Да.
Плохо.
Очень плохо.
Я осторожно приподняла веки. Глаза сухие. Кожа горячая, но пальцы холодные. Я нажала на ноготок — цвет возвращался медленно.
Обезвоживание.
Жар, рвота, понос.
В голове сразу выстроился список: вода, грязная пища, общая чаша, ручей, испорченное молоко, каша, которую стояла слишком долго, контакт с другими детьми.
— Аста! — крикнула я.
Она появилась почти сразу. После вчерашней ночи у неё были тени под глазами, но двигалась она быстро.
— Тёплая вода. Кипячёная. Много. Чистую ткань. Маленькую чашу. Гудрун позови.
Женщина всхлипнула:
— Она умирает?
Я посмотрела на ребёнка.
Та дышала часто, поверхностно. Не умирала прямо сейчас. Но если продолжит терять воду — может очень быстро.
— Пока нет. Но надо поить.
— Она не пьёт.
— Будем давать по каплям.
— Тора сказала, если рвёт, не надо мучить живот.
— Тора сейчас придёт и будет спорить со мной рядом, а не через тебя.
Женщина не поняла, но вцепилась в край лавки.
Девочка застонала.
Звук был слабый. Маленький. Страшный.
Я взяла чашу с тёплой водой, которую Аста принесла так быстро, будто держала её заранее, смочила губы ребёнка, потом дала несколько капель.
Хельга сглотнула.
Хорошо.
Ещё капля.
Ещё.
Мать смотрела так, будто я вытягивала жизнь ниткой из воды.
Может, так и было.
Гудрун вошла через несколько мгновений.
— Что?
— Болезнь живота. Жар. Рвота. Понос. Нужно узнать, есть ли ещё дети с таким.
Она сразу поняла.
Не болезнь — опасность для дома.
— Сколько времени?
— У этой с ночи. Может, дольше. Спроси женщин. Кто ел то же? Кто пил из той же чаши? Кто ходил к ручью? Детей с похожим — ко мне, но не всех сразу в одну кучу. И здоровых держать дальше.
— Матери не отдадут детей.
— Я не прошу отдать. Я прошу не складывать больных и здоровых в один меховой мешок у очага.
Гудрун сжала ключи.
— Говори проще.
— Если ребёнок рвёт и пачкает всё вокруг, болезнь может перейти к другому через грязные руки, воду, чашу, ткань.
— Невидимая грязь?
— Да.
Она выругалась.
Но уже не надо мной.
Через час лечебная кладовая перестала быть кладовой.
Она стала местом, куда приносили детей.
Сначала мальчика лет пяти — красный от жара, злой, кричащий. Потом младенца, который не мог толком сосать грудь. Потом двух сестёр, обе слабые, обе с одинаковым запахом кислого молока и болезни на коже.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается старый ужас.
Дети.
Снова дети.
Взрослые могут ругаться, сопротивляться, лезть с ножами, ненавидеть тебя за мёртвых братьев. С детьми хуже. Дети просто смотрят. Или не смотрят уже, когда сил нет.
— Вода, — повторяла я. — Тёплая. Кипячёная. По капле. Не заливать. Если вырвало — немного подождать и снова.
— Она не держит! — плакала одна мать.
— Тогда меньше. Вот так. Видишь? Капля. Ещё капля.
— Но она плачет!
— Значит, силы есть. Пусть плачет.
Тора пришла ближе к полудню.
Остановилась на пороге, увидела детей на лавках, женщин у стен, Асту с чашами, Гудрун, которая распоряжалась так, будто ведёт войско, и меня — с мокрыми рукавами, волосами, прилипшими ко лбу, и руками, которые уже пахли водой, потом и страхом.
— Это мор, — сказала кто-то из женщин.
— Не говори это слово, — резко сказала Гудрун.
Но слово уже вышло.
Мор.
Оно покатилось по дому, как камень по склону.