Хравн прошёл мимо меня к выходу. На мгновение остановился.
Его голос был тихим, почти ласковым:
— Иногда боги оставляют ведьму жить, чтобы увидеть, кого она погубит следующей.
Он ушёл.
А я осталась сидеть на полу, под чужим плащом, со связанными руками и чужим именем, которое теперь могло стоить мне жизни.
Глава 4. Имя чужой женщины
Меня вывели из большого дома, когда Хальвдан снова уснул.
Не сразу. Сначала я ещё пыталась объяснить Торе, что мальчику нельзя давать тяжёлый отвар, пока он плохо глотает. Что воду надо кипятить. Что меха не возвращать. Что если губы снова начнут синеть — звать меня сразу, не после молитв, не после споров, не когда “боги решат”.
Тора слушала с лицом человека, который предпочёл бы затолкать меня обратно в ледяную бухту, но запоминала.
Это было уже кое-что.
Эйрик стоял рядом молча. На мне всё ещё был его плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий дымом, мокрой шерстью и железом. Я старалась не думать, что без него меня бы уже трясло от холода так, что зубы стучали бы на весь дом.
Потом он сказал:
— Увести её.
И всё.
Никакого спасибо. Никакого “ты спасла моего сына”. Никакого “простите, что чуть не утопили”.
Хотя, конечно, на последнее я особо не рассчитывала.
Верёвку на запястье держал уже не рыжебородый. Другой воин — моложе, широкоплечий, с пустым лицом. Он не грубил, но шёл так, будто ведёт опасного зверя.
— Я должна быть рядом, если ему станет хуже, — сказала я Эйрику.
Он повернул голову.
— Будешь рядом.
— За дверью с верёвкой?
— Живая.
Вот и весь разговор.
Меня провели мимо очага, мимо женщин, которые теперь смотрели не так, как ночью. Страха меньше не стало, но в нём появилась трещина. Они видели, что Хальвдан дышит. Видели мои руки на его лбу, воду, мокрую ткань, рассвет.
И всё равно отступали, когда я проходила.
Ведьма, которая спасла ребёнка, всё равно оставалась ведьмой.
На улице было серо и сыро. Рассвет только расползался над поселением, цепляясь за крыши и дым. Воздух после дома казался острым, чистым до боли. Я вдохнула — и закашлялась.
Меня отвели не далеко. К низкой пристройке у большого дома, где пахло старым сеном, кожей и холодной землёй. Внутри было темно. Щели в стенах пропускали ветер. В углу стояла лавка, на полу — грязная шкура, рядом пустое ведро.
Очень мило.
Почти палата интенсивной терапии.
Воин толкнул меня внутрь. Не сильно, но я всё равно пошатнулась. Ноги держали плохо. Всё тело после ночи стало ватным, чужим.
— Сидеть, — сказал он.
— А если Хальвдану станет хуже?
Он посмотрел на меня без выражения.
— Позовут.
Дверь закрылась.
Снаружи заскрипнул засов.
Я постояла посреди темноты, глядя на щели между досками.
Потом медленно села на лавку.
И только тогда меня накрыло.
Не красиво. Не драматично.
Просто руки начали трястись. Потом плечи. Потом зубы. Я прижала ладони к лицу, но не помогло. Внутри всё дрожало так, будто я всё ещё стояла у воды, и рыжебородый тянул меня вперёд.
Я спасла ребёнка.
Меня всё равно заперли.
Я не знала, где я.
Я не знала, кто такая Лив.
Я не знала, живо ли моё настоящее тело. Или оно лежит сейчас где-нибудь в разбитой машине, а мама звонит, звонит, звонит — и никто не берёт.
— Хватит, — сказала я себе шёпотом.
Голос прозвучал чужим.
Я подняла голову.
В пристройке было слишком темно, чтобы нормально рассмотреть себя, но у двери стояла старая медная миска с мутной водой. Наверное, для скота или для тех, кто не заслужил чистой чаши. Я потянулась к ней, поморщившись от боли в запястье.
Вода дрогнула.
В ней появилось лицо.
Не моё.
Худое. Бледное. Скулы острее, чем у меня. Глаза серо-зелёные, огромные от усталости и страха. На виске тёмный синяк. Губа разбита. Волосы длинные, спутанные, русые с рыжим отливом, совсем не мои тёмно-русые, которые я всегда собирала резинкой, чтобы не мешали на вызовах.
Я смотрела на неё.
Она смотрела на меня.
— Нет, — прошептала я.
Вода дрогнула от моего дыхания, лицо расплылось.
Я резко отшатнулась и ударилась спиной о стену.
Чужое тело.
Чужое лицо.
Чужое имя.
Лив.
Я посмотрела на руки. Вчера — нет, не вчера, в другой жизни — мои пальцы были короче. На правой руке маленький шрам от разбитой ампулы. Здесь его не было. Зато на запястьях — старые следы верёвок, не только свежие. На предплечье — бледный ожог, неровный, будто когда-то кожу прижгли железом или кипятком.