Люди смотрели.
Я чувствовала их взгляды спиной.
Каждое его слово попадало в настоящий страх. Не выдуманный. Настоящий. Матерям было страшно не трогать детей. Страшно поить по каплям, когда хочется залить сразу. Страшно кипятить воду, когда ребёнок горит. Страшно верить женщине, которая сама призналась, что не всегда спасает.
Я повернулась.
— Да, — сказала я. — Решаю. Потому что если сейчас все будут хватать одни чаши, пить из одного ведра и таскать больных к здоровым, завтра здесь будет вдвое больше детей.
— Слышите? — Хравн поднял руки. — Она уже говорит, что завтра болезнь вырастет. Не предупреждает. Обещает.
Олав вскочил.
— Замолчите оба!
В кладовой стало тихо.
Он стоял над сыном, огромный, рыжий, с лицом, которое будто за ночь высохло.
— Если богам нужен мой мальчик, пусть сами придут за ним. А ты, лекарка… — Он повернулся ко мне. — Ты делай. Что умеешь. Если врёшь — я сам поведу тебя к воде.
— Договорились, — сказала я.
Хравн улыбнулся.
Потому что даже это ему было выгодно.
Мальчик Олава умер перед рассветом.
Тихо.
Слишком тихо.
Я держала его. По каплям. По вдохам. До последнего. Он не кричал. Не сопротивлялся. Просто в какой-то миг грудь перестала подниматься.
Мать завыла.
Олав не издал ни звука.
Только опустился на колени рядом с лавкой и положил большую руку на волосы сына.
Я сидела рядом.
Пальцы не разжимались.
Руна за полкой плакала беззвучно. Аста стояла белая, как снег за дверью. Тора закрыла мальчику глаза. Гудрун отвернулась к стене, но ключи на её поясе дрожали.
— Я не смогла, — сказала я.
Никто не ответил.
И хорошо.
Потому что любые слова были бы ложью.
К утру остальные дети ещё дышали.
Пятеро стали чуть лучше. У Хельги губы порозовели, она даже попросила воды сама. Младенец снова взял грудь. Две сестры спали, мокрые, слабые, но живые.
Пятеро живых.
Один мёртвый.
Снова этот счёт.
Я вышла из кладовой, чтобы умыться, и увидела Ингрид.
Она стояла у стены с чашей чистой воды. Не вмешивалась. Не командовала. Просто смотрела на дом, где женщины сидели на полу, где дети стонали во сне, где Хравн уже шептался с мужчинами у двери.
— Теперь мой отец скажет, что это знак, — сказала она тихо.
— Конечно скажет.
— Хравн скажет, что это ты.
— Уже сказал.
Она посмотрела на меня.
— А ты?
— А я скажу, что это вода. Или молоко. Или грязные руки. И что если они послушают Хравна, дети продолжат умирать.
— Люди не любят, когда у смерти нет лица.
— Знаю.
— Сегодня лицом будешь ты.
Я кивнула.
Сил злиться не было.
В этот момент за дверью раздался гул.
Не один голос.
Много.
Гудрун вышла из кладовой и резко остановилась.
Снаружи кто-то бросил первый камень.
Он ударил в дверь лечебной кладовой глухо, тяжело.
Потом второй.
Руна вскрикнула внутри.
Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.
С улицы донеслось:
— Ведьма принесла мор!
Олав не кричал.
Я узнала голос другого мужчины.
Того, кто часто сидел рядом с Асгейром.
И тут поняла, почему смерть именно этого мальчика станет оружием.
Не потому что ребёнок умер.
А потому что взрослые уже знали, куда направить горе.
Третий камень ударил в дверь.
Сильнее.
Доски дрогнули.
Ингрид поставила чашу на пол.
— Теперь, Вара, — сказала она, не глядя на меня, — весь дом увидит, кто решит защищать тебя при свете дня.
А за дверью толпа начала скандировать моё чужое имя:
— Лив! Лив! Лив!
Как будто мёртвая девушка наконец вернулась.
Чтобы вместе со мной снова идти к воде.
Глава 26. Камни у двери
Первый камень ударил в дверь так, будто кто-то кулаком стукнул мне прямо в грудь.
Второй — ниже.
Третий заставил Руну вскрикнуть.
Она стояла у полки с чашами, маленькая, перепачканная сажей, с мокрыми от слёз глазами. В руках всё ещё держала чистую ткань, будто тканью можно было защититься от толпы.
Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.
— Не стой там!
— Они сломают? — прошептала Руна.
Я посмотрела на доски.
Дверь была крепкой. Коль делал железные петли хорошо. Но за дверью были не просто люди. За дверью был страх, горе и чужая рука, которая умело показывала, куда бросать.
— Не сломают, — сказала я.
Сама не знала, правда ли.