Снаружи кричали:
— Лив! Лив! Лив!
Не Вара.
Лив.
Мёртвая девушка снова стала удобнее живой.
Варвара могла мыть руки, спорить, поить детей по каплям, спасать рожениц и воинов. Лив была ведьмой. Лив была виноватой. Лив можно было утопить, и тогда всем станет понятнее, почему умер ребёнок.
Руна всхлипнула.
— Они думают, ты убила мальчика?
Я посмотрела на неё.
Тринадцать лет. Руки в саже. Глаза взрослые от страха, но всё ещё детские там, где смерть требует ответа.
— Да.
— Но ты держала его до конца.
— Толпа не видела конца. Она видит только могилу.
Новый камень ударил в стену рядом с дверью. С полки упала пустая деревянная чаша и покатилась по полу.
Аста вздрогнула.
— Надо позвать ярла.
— Уже услышал, — сказала Гудрун.
Она стояла у входа в кладовую, между нами и дверью, ведущей в большой дом. Лицо у неё было серое от усталости, но глаза — жёсткие. В одной руке связка ключей, в другой короткий нож. Не для боя, скорее для уверенности. Хотя с Гудрун я бы не стала проверять.
— Где Хальвдан? — спросила я.
— С Торой. И двумя женщинами. Ему велено не выходить.
— Он послушает?
— Нет. Поэтому у двери стоит Бьёрн.
Ну хоть что-то.
Снаружи крик стал громче:
— Ведьму к воде!
У меня спина покрылась холодом.
Тело помнило бухту.
Не память Лив — моя. Холодные камни под ногами, руки за спиной, лица людей, которые уже решили, что смерть женщины будет выглядеть как порядок.
Я шагнула к двери.
Гудрун встала передо мной.
— Нет.
— Я должна сказать им.
— Что?
— Что это болезнь. Что надо кипятить воду. Что умер не потому, что я…
— Они не слушают разум, когда у них мёртвый ребёнок.
— Если я буду молчать, Хравн расскажет за меня.
— Он уже рассказывает.
Она кивнула на узкую щель между досками.
Я подошла ближе, но Гудрун тут же схватила меня за рукав.
— Не к двери.
— Я только послушаю.
— Не к двери, сказала.
Голос у неё был такой, что я остановилась.
Снаружи звучал Хравн.
Не кричал.
Конечно, нет.
Крик — для толпы. Хравну он был не нужен. Его голос шёл ровно, мягко, почти печально, и именно поэтому люди ловили каждое слово.
— Один ребёнок уже ушёл к мёртвым. Сколько ещё вы отдадите женщине, которая говорит, что знает больше богов?
Толпа загудела.
— Она разделила матерей и детей, — продолжил Хравн. — Она велела не касаться больных, будто любовь матери грязнее её рук. Она выливала молоко, отнимала чаши, запрещала старые травы. А теперь ребёнок Олава лежит холодный.
Я сжала кулаки.
Так точно.
Он говорил правду — и выворачивал её до лжи.
Да, я разделяла. Да, выливала. Да, запрещала. Да, ребёнок умер.
Он просто вытащил из всего этого причины, воду, грязь, потерю жидкости, поздний приход, и оставил форму, которую легко ненавидеть.
— Откройте! — крикнул кто-то. — Пусть выйдет!
— Пусть вода решит!
Аста побледнела.
— Они правда могут?
— Могут, — сказала Гудрун.
Очень спокойно.
Слишком спокойно.
Я повернулась к ней.
— Вы не утешаете.
— Утешать буду после того, как выживем.
Руна вдруг сказала:
— Я скажу отцу.
— Нет, — резко сказала я.
— Он придёт.
— Если ты выйдешь, тебя затопчут.
— Но…
— Руна, нет.
Она сжала ткань так, что пальцы побелели.
— Я не боюсь.
— Я знаю. Поэтому и говорю нет.
Её губы дрогнули.
Я подошла к ней и взяла ткань из рук.
— Бояться — не стыдно. Стыдно давать страху держать твою голову вместо тебя. Сейчас твоя голова говорит: стоять дальше от двери.
— А твоя?
Я усмехнулась.
Плохо, криво.
— Моя голова иногда уходит пить чай и оставляет вместо себя язык.
Аста всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась. Совсем тихо. На грани плача.
Хорошо.
Смех — значит, ещё не сломались.
Снаружи опять ударили камнем.
На этот раз в маленькое оконце. Кожа, натянутая вместо ставни, дрогнула, крепление сорвалось, внутрь посыпался снег и грязь.
Руна вскрикнула снова.
Аста закрыла её собой.
И во мне что-то оборвалось.
Не от страха.
От злости.
Я рванулась к двери.
— Хватит.
Гудрун перехватила меня обеими руками.
— Назад.
— Там больные дети!
— Знаю.
— Если они ворвутся, они разнесут всё. Воду, ткани, травы. Там Хельга. Там младенец Йорунн может заразиться, если их притащат…
— Поэтому ты не откроешь дверь.
— Я могу им объяснить!
— Нет, Вара. Ты можешь дать им лицо.