Я замерла.
Гудрун держала меня крепко. Ключи на её поясе звенели от каждого нашего движения.
— Сейчас они бьют в дверь, — сказала она тихо. — Если ты выйдешь, они будут бить в тебя. И тогда Эйрик или должен будет убивать своих людей, или смотреть, как они убивают тебя. Не ставь его перед таким выбором.
— Так пусть Хравн ставит?
— Хравн уже поставил.
Вот именно.
Он был снаружи. Спокойный. Чистый. Без крови на руках. Без мёртвого ребёнка в памяти. Словами поднимал людей, а потом скажет: “Я только говорил”.
Я вдруг поняла, почему он опаснее Орма.
Орм бил сам.
Хравну не надо было.
Шум снаружи изменился.
Не стих.
Сместился.
Послышались другие голоса. Грубые. Мужские. Команды. Лязг оружия.
Гудрун отпустила меня.
— Эйрик.
Я подошла к щели у стены, но уже осторожно.
Снаружи, в сером утреннем свете, перед толпой стоял Эйрик.
Не один. С ним были Бьёрн, несколько воинов, Свейн, Коль — без молота, но с таким лицом, что молот был не нужен. Сколль рычал у ног ярла, низко, глухо. Толпа отступила на несколько шагов, но не разошлась.
Людей было больше, чем я думала.
Мужчины. Женщины. Матери с красными глазами. Олав стоял впереди — молчаливый, огромный, с лицом человека, из которого вынули всё, кроме боли. Рядом с ним — тот, чей голос кричал первым. Человек Асгейра. Я уже видела его у очага.
Асгейр стоял чуть в стороне.
Не в толпе.
Не с Эйриком.
Там, где удобно видеть обе стороны.
Ингрид и Хакон стояли у входа в большой дом под навесом. Не вмешивались. Наблюдали.
Очень политично.
Эйрик поднял руку.
Толпа не сразу замолчала.
Вот это заметили все.
Включая Хакона.
Включая Хравна.
Включая меня.
Эйрик тоже.
— Кто бросил первый камень? — спросил он.
Голос был негромкий.
Но снег будто стал падать тише.
Никто не ответил.
— Кто? — повторил он.
Мужчина рядом с Олавом поднял подбородок.
— Я.
Бьёрн шагнул вперёд, но Эйрик остановил его взглядом.
— Имя.
— Хрольд.
— Почему?
Хрольд ткнул пальцем в сторону моей двери.
— Потому что там сидит ведьма, а наши дети умирают!
Толпа загудела.
— Мой сын умер, — вдруг сказал Олав.
Все стихли.
Даже Хравн.
Олав не кричал. Смотрел только на Эйрика.
— Мой сын умер у неё на руках.
Эйрик молчал.
Я за дверью тоже.
Олав медленно повернул голову к лечебной кладовой. Я знала, что он не видит меня, но всё равно почувствовала этот взгляд.
— Она держала его, — сказал он. — Когда я уже не мог. Она держала.
Хрольд резко повернулся к нему:
— Олав…
— Молчи.
Одно слово.
Тяжёлое, как камень.
Олав снова посмотрел на Эйрика.
— Я не знаю, ведьма она или нет. Я знаю, что мой мальчик мёртв.
Это было страшнее обвинения.
Потому что честнее.
Хравн вышел вперёд.
— Именно поэтому людям нужен ответ, ярл.
Эйрик повернулся к нему.
— Ответ даёт тот, кто знает болезнь.
— Болезнь? — Хравн поднял руки. — Когда дети горят один за другим? Когда мать не смеет коснуться ребёнка, потому что чужая женщина велела? Когда вода, молоко, хлеб и сама любовь объявлены грязью?
— Она спасла пятерых, — сказал Эйрик.
— И один умер.
— Один умер, потому что его принесли поздно.
Толпа дрогнула.
Олав закрыл глаза.
Я вцепилась пальцами в край полки.
Не надо.
Не так.
Сказать это при отце — значит ударить по живой ране.
Хравн ухватился сразу.
— Слышите? Теперь виноват отец. Потом мать. Потом Тора. Потом каждый, кто не поклонился её новому знанию. Так ведьма всегда уходит от воды: перекладывает смерть на живых.
— Я сказал факт, — отрезал Эйрик.
— Ты сказал больному отцу, что он сам принёс смерть сыну.
Эйрик застыл.
И я поняла: Хравн попал.
Не в меня.
В него.
В власть ярла.
В ту самую точку, где справедливость и жестокость различаются только голосом.
Гудрун тихо выругалась рядом.
— Он его ведёт.
— Куда?
— Туда, где ярл либо ударит годи, либо проглотит оскорбление.
Оба варианта плохие.
Эйрик не ударил.
Но рука его легла на рукоять меча.
Хравн заметил.
И сделал шаг ближе.
— Если женщина невинна, пусть докажет это не перед тобой, ярл. Не перед твоим страхом за сына. Не перед желанием, которое уже видит весь дом.
У меня сердце провалилось.
Ингрид у входа не шевельнулась.
Хакон чуть повернул голову.
Асгейр опустил глаза, пряча улыбку.