Ингрид посмотрела на неё.
— Да.
— Тогда почему суд?
— Потому что один умер.
— Но пятеро живы!
— Люди считают мёртвых громче, чем живых.
Руна сжала губы.
— Это неправильно.
— Да, — сказала Ингрид. — Но это власть горя. Её нельзя исправить правильным счётом.
Я смотрела на неё и снова ненавидела за то, что она права.
Гудрун подошла к двери и подняла с пола камень.
Тяжёлый, мокрый, с прилипшей грязью.
Она сунула его мне в руки.
— Держи.
— Зачем?
— Чтобы запомнила. Дом принимает не тогда, когда даёт ключ. Дом принимает, когда ты держишь его стены, а он всё равно бросает в тебя камни — и ты решаешь, остаться или нет.
Камень лёг в ладонь холодной тяжестью.
— Очень вдохновляюще.
— Я не скальд.
Аста тихо спросила:
— Что теперь будет?
Никто не ответил сразу.
Потому что все знали.
Тинг.
Слова мужчин.
Голоса людей.
Хравн.
Хакон.
Асгейр.
Эйрик, который будет искать путь между моей жизнью и своим домом — и может снова выбрать не так, как я смогу простить.
Снаружи снег начал заметать следы толпы.
Но камни у двери остались.
Я посмотрела на них.
Потом на свои руки.
Те самые руки, которые всю ночь держали детей, воду, чаши, смерть, маленькие горячие ладони. Руки Лив. Руки Вары. Руки женщины, которую опять поведут доказывать, что она имеет право жить.
— Когда? — спросила я.
Гудрун поняла.
— После погребения. Завтра к вечеру, если Хравн дожмёт.
— Дожмёт, — сказала Ингрид.
Я кивнула.
Внутри стало странно тихо.
Не спокойно.
Просто всё лишнее ушло.
Страх остался. Усталость. Злость. И где-то под ними — холодное, ясное понимание: если я снова позволю им решать, жить мне или нет, это никогда не закончится.
Сегодня тинг.
Завтра вода.
Потом ещё один мёртвый ребёнок, ещё одна болезнь, ещё одна песня, ещё один человек, которому будет удобно бросить камень.
Я сжала камень в ладони.
— Мне нужно проверить детей, — сказала я.
Гудрун посмотрела на меня внимательно.
— Сейчас?
— Сейчас.
— После этого?
Я посмотрела на дверь, за которой только что кричали моё чужое имя.
— После этого я подумаю, сколько ещё раз позволю им откладывать мою смерть.
И пошла к больным детям.
Потому что пока они дышали, я всё ещё была лекаркой.
Даже если завтра снова стану ведьмой.
Глава 27. Не сказанное «нет»
После толпы в доме стало тише.
Не спокойно.
Именно тише.
Люди говорили вполголоса, будто боялись, что слова снова превратятся в камни. Дети лежали в моей кладовой и за ширмой у очага. Кто-то спал. Кто-то хныкал. У Хельги жар наконец начал спадать, и её мать сидела рядом с таким лицом, будто боялась моргнуть и потерять это маленькое чудо.
Я проверяла каждого по кругу.
Лоб. Губы. Пульс. Дыхание. Кожа на животе. Сколько выпил. Сколько вырвало. Кто сходил под себя. Кто попросил воды сам.
Пять живых детей.
Один мёртвый.
Опять этот счёт.
Я могла объяснить себе причины. Поздно принесли. Сильное обезвоживание. Усталость. Нехватка нормальных растворов, капельниц, лаборатории, чёртовой детской реанимации.
Но в голове всё равно сидело другое: маленькая рука, которая уже не сжимает пальцы.
И снаружи — камни.
Они лежали у двери, куда их собрала Гудрун. Не убрала. Именно собрала. Тяжёлые, мокрые, грязные.
— Зачем оставили? — спросила я, когда в третий раз зацепилась взглядом за эту кучку.
Гудрун даже не повернулась.
— Чтобы никто не сказал, что ничего не было.
— Прекрасно. Местный музей народной благодарности.
— Ты злишься — значит, ещё стоишь.
— Я уже не уверена, что это плюс.
Она посмотрела на меня так, как умела только она: без мягкости, но с вниманием.
— Это всегда плюс, пока тебя не несут ногами вперёд.
— Спасибо. Вы как тёплый плед, только с иглами.
— Пледы размягчают.
— А вы нет?
— Нет.
Это было почти утешение.
Потом у двери появился стражник.
Новый.
Не тот, что стоял утром. Этот был шире, старше, с бородой, в которой уже серебрилась седина. Он не смотрел на меня как на ведьму. Он смотрел как на задачу.
Я сразу поняла.
— Нет.
Гудрун вздохнула.
— Ты ещё не знаешь, что это.
— Знаю. Усиленный надзор. Для моей защиты. То есть меня заперли, но вежливо.
Стражник неловко кашлянул.
— Я у двери. Если кто подойдёт…
— Ты не при чём, — сказала я. — Просто стоишь там, где обычно стоит засов.