Он нахмурился, но промолчал.
Гудрун тихо сказала:
— Это лучше, чем толпа.
— Знаю.
И ненавидела именно это.
Потому что здесь почти всё было лучше, чем толпа, вода, нож, болезнь, голод, смерть. И каждый раз мне предлагали выбрать меньшую клетку и быть благодарной, что она не с шипами.
Я прошла к полке, поправила чистые ткани. Руна сидела в углу и клевала носом. Аста пыталась заставить её лечь, но девочка упрямо шептала:
— Я не сплю.
— Конечно, — сказала я. — Ты просто моргаешь всем телом.
Руна открыла глаза.
— Я могу ещё помогать.
— Ты уже помогла. Теперь спи.
— Отец будет злиться?
— Очень. Но сначала он будет рад, что ты не заболела.
— А потом?
— Потом будет злиться.
Она чуть улыбнулась и всё-таки опустила голову на свернутую шерсть.
Аста укрыла её краем плаща. Движение было такое осторожное, почти материнское, что у меня больно сжалось в груди.
Аста заметила мой взгляд.
— Что?
— Ничего. Ты хорошо справляешься.
Она опустила глаза.
— Трэли хорошо справляются, когда боятся.
— Нет. Люди хорошо справляются, когда выбирают не бросить других.
Она долго молчала.
Потом тихо спросила:
— Тебя правда будут судить?
Я посмотрела на дверь.
На стражника за ней.
На камни у порога.
— Да.
— Но ярл не даст…
Она не закончила.
И правильно.
Потому что я уже слышала это слишком много раз.
Ярл не даст.
Ярл защитит.
Ярл решит.
Ярл скажет.
А потом ярл стоял перед толпой и говорил не “нет”, а “позже”.
Позже суд.
Позже страх.
Позже вода.
Смерть с отсрочкой всё равно смерть.
— Мне нужно проверить Хальвдана, — сказала я.
Гудрун резко подняла голову.
— Он спит.
— Я посмотрю и уйду.
— Эйрик велел…
— Эйрик много чего велел.
— Вара.
В её голосе было предупреждение.
Я остановилась.
— Я не к ребёнку лезу. Я лекарка. В доме болезнь среди детей. Я должна его проверить.
Гудрун сжала губы.
— Я пойду с тобой.
— Конечно. А за нами стражник, ещё Бьёрн, и пусть Хравн с факелом, чтобы полная процессия.
— Не язви. Я устала.
— Я тоже.
Мы посмотрели друг на друга.
И обе промолчали.
Потому что усталость не делает нас мягче. Она только убирает лишние слова.
Хальвдан не спал.
Он сидел на лавке, завернувшись в мех, и смотрел в огонь. Рядом действительно стоял Бьёрн — огромный, хмурый, с видом человека, которому поручили удержать море в чашке.
Увидев меня, Хальвдан сразу встал.
— Нельзя, — сказала я.
Он замер.
— Я не болен.
— Пока. И я хочу, чтобы так осталось.
Я подошла, села рядом, коснулась его лба. Нормальный. Чуть усталый, но без жара. Горло чистое. Дыхание ровное. Кашель слабее.
Хорошо.
Хотя это слово сегодня звучало почти неприлично.
— Ты уходишь? — спросил он.
Я замерла.
Бьёрн очень внимательно посмотрел в огонь.
Гудрун сделала вид, что поправляет мех на другой лавке.
— Кто тебе сказал? — спросила я.
— Никто. Просто все говорят так, будто тебя уже нет.
Господи.
Этот ребёнок был слишком маленьким, чтобы так слышать взрослых.
— Я пока здесь.
— Это не ответ.
Да. Весь в отца.
Я вздохнула.
— Хальвдан…
— Тинг — это где решают, кого убить?
Бьёрн тихо выругался.
Гудрун резко сказала:
— Кто сказал тебе это слово?
— Все.
Конечно.
Дети слышат всё. Особенно то, что взрослые стараются прятать плохо.
Я убрала руку с его лба и сложила пальцы на коленях.
— Тинг — это место, где люди говорят перед всеми.
— О тебе?
— Да.
— Хравн будет говорить, что ты ведьма?
— Скорее всего.
— А отец скажет, что нет?
Вот оно.
Маленький вопрос.
Простой.
Такой простой, что от него хотелось закрыть лицо руками.
Я посмотрела на Эйрика.
Он стоял у входа.
Не знаю, когда пришёл. Может, услышал всё. Может, только последнее. На плечах тёмный плащ, волосы влажные от снега, лицо уставшее, каменное.
Хальвдан повернулся к нему.
— Отец?
Эйрик подошёл ближе.
— Я не дам им причинить Варе вред.
Я закрыла глаза.
Нет.
Не это.
Хальвдан тоже услышал.
Дети умеют слышать не сказанное.
— Но ты скажешь, что она не ведьма? — спросил он.
Эйрик молчал ровно один вдох.
Но этого хватило.
Мне хватило.
Хальвдану тоже.
— Я скажу правду, — ответил Эйрик.