Аста побледнела.
— Нет.
— Да.
— Вара…
— Я не останусь ждать, пока они решат, можно ли меня снова топить.
— Ты не дойдёшь далеко. Снег. Стража. Люди Асгейра у причала.
— Значит, не через причал.
Она сжала руки.
— Есть старая тропа. За сушильнями. Ею раньше таскали рыбу к малому берегу. Сейчас там почти никто не ходит — скользко. Если пройти до каменного выступа, можно спуститься ниже. Там лодки Свейна иногда ставят на переворот.
Я посмотрела на неё.
— Ты только что сказала мне путь.
— Я знаю.
— Почему?
Она вскинула глаза.
В них было столько страха, что мне стало стыдно за вопрос.
— Потому что ты дала мне имя, когда все звали просто “девка”. Потому что Руна сейчас спит живая. Потому что Хельга пьёт. Потому что если они завтра поведут тебя к воде, я ничего не смогу сделать.
— Аста…
— Не говори, что мне нельзя. Я и так всё время живу там, где нельзя.
Я не нашла ответа.
Дверь тихо открылась.
Я резко схватилась за нож.
Но это была Сигрун.
Она вошла, закрыла за собой дверь и посмотрела на свёртки на столе.
— Хорошо, — сказала она. — Наконец-то у тебя появилась разумная мысль.
Аста выдохнула.
— Ты знала?
— Я видела лицо ярла. Потом твоё. После такого женщины либо плачут, либо точат нож, либо бегут. Ты не из тех, кто долго плачет.
— Очень лестно.
— Я не для лести пришла.
Сигрун подошла к столу, взяла мой свёрток, развязала и начала перекладывать вещи.
— Это лишнее. Это мокнет. Хлеб завернуть иначе. Нож держать не в мешке, а у пояса. Травы возьми только те, что не пахнут сильно. Собаке легче взять след по запаху.
— Сколль?
— Сколль тебя не выдаст. Если его не пустят по приказу.
— Утешила.
— Я старалась.
Она говорила сухо, быстро, будто собирала не побег, а корзину в дорогу.
— Руна не пойдёт, — сказала я.
— Конечно не пойдёт. Коль сдерёт с нас кожу.
— Ты тоже не должна.
— Я свободная женщина. Мне иногда можно делать глупости самой.
— Сигрун.
Она подняла взгляд.
— Лив однажды просила меня прийти к камню. Я не пришла. Не заставляй меня второй раз сидеть у огня и слушать, как кого-то ведут умирать.
Это заткнуло мне рот.
Мы молча собирали вещи.
Мешочек Лив. Нож. Ткань. Травы. Немного хлеба. Кусок сыра. Маленькая кожаная фляга с водой. Нить. Игла. Кремень, который принесла Сигрун. Тёмный плащ Асты.
Каждая вещь на столе становилась не просто вещью.
Шагом от дома.
И с каждым шагом мне становилось тяжелее.
Потому что за стеной дышали дети.
Хельга попросит воды ночью. Младенец снова может перестать сосать. Торлейв ещё слаб. Мужчина с шеей жив, но рана может открыться. Хальвдан будет искать меня утром.
Хальвдан.
Как будто мысль позвала его.
Дверь открылась снова.
На пороге стоял он.
Один.
В шерстяном плаще, босиком, с деревянным ножом в руке.
— Ты уходишь, — сказал он.
Не спросил.
Сказал.
Аста закрыла рот ладонью. Сигрун отвернулась к полке с таким видом, будто ей срочно понадобилось проверить травы.
Я медленно опустилась перед ним на корточки.
— Тебе нельзя ходить босиком.
— Не говори про ноги.
Да, точно сын Эйрика.
Я сглотнула.
— Кто тебя пустил?
— Никто.
— Бьёрн?
— Заснул сидя. Немного.
Сигрун тихо пробормотала:
— Железная Рука, говорили они.
Я не засмеялась.
Не смогла.
Хальвдан смотрел на свёрток на столе.
— Ты сказала, что придёшь.
— Я пришла.
— Не так.
— Хальвдан…
— Если ты уйдёшь, они скажут, что ты виновата.
— Если я останусь, они могут решить, что я виновата.
— Отец не даст.
Я закрыла глаза.
Вот опять.
Отец не даст.
Все дети должны иметь право в это верить.
И всё же.
— Твой отец ярл, — сказала я тихо. — У него много людей. Много долгов. Много врагов. Иногда он не может сказать то, что должен.
— Может.
— Не всегда.
— Тогда пусть научится.
У меня дрогнули губы.
Смешно.
Грустно.
Очень больно.
— Ты умнее всех нас.
— Не уходи.
Вот теперь он стал ребёнком.
Голос сломался на последнем слове.
Я протянула руку, но остановилась.
— Можно? — спросила я.
Он сам шагнул ближе и уткнулся лбом мне в плечо.
Я обняла его.
Осторожно.
Крепче, чем собиралась.
От него пахло дымом, шерстью и детским сном. Живой. Тёплый. Доверчивый настолько, что это было почти жестоко.