— Я не хочу умирать, — сказала я ему в волосы. — И не хочу, чтобы ты видел, как меня снова поведут к воде.
Он молчал.
Потом прошептал:
— Я видел маму, когда её несли.
Я застыла.
Аста тихо всхлипнула.
— Все думали, я спал, — сказал Хальвдан. — Но я видел. Она была белая. И отец был белый. Только живой. Я не хочу ещё раз.
Господи.
Я прижала его к себе сильнее.
— Я тоже.
— Тогда останься.
Вот в этом и была ловушка.
Не в Эйрике.
Не в ключе.
Не в лечебной кладовой.
В маленьких руках, которые держали меня так, будто я могла быть ответом на смерть его матери.
Я не была.
Я не могла.
Я не должна была становиться новой потерей для ребёнка, который ещё старую не пережил.
Но если останусь и умру — стану.
Если уйду — тоже.
Несправедливость иногда не выбирает сторону. Просто кладёт нож в обе руки.
Я отстранилась и посмотрела ему в лицо.
— Я попробую не исчезнуть.
— Это не обещание.
— Нет.
— Дай настоящее.
Я молчала.
Потому что не могла.
Хальвдан понял.
В его глазах что-то погасло. Не доверие. Хуже — детская уверенность, что взрослый может защитить правду, если очень захочет.
Он отступил.
— Тогда я пойду с тобой.
— Нет.
— Я наследник.
— Вот именно.
— Я прикажу.
— А я не послушаюсь.
Он вскинул подбородок.
— Ты всегда не слушаешься.
— Плохая привычка. Не перенимай.
Сигрун подошла к нему сзади.
— Малой, если ты пойдёшь, Вара не уйдёт. Она потащит тебя обратно, даже если за ней будут гнаться все люди Хравна. Хочешь её поймать — иди босиком по снегу.
Хальвдан посмотрел на неё с ненавистью.
Сигрун выдержала.
— Да, я плохая. Потом расскажешь отцу.
Он снова повернулся ко мне.
— Ты вернёшься?
Я хотела солгать.
Очень.
— Если смогу.
Он кивнул.
Так серьёзно, что это было хуже слёз.
Потом снял с пояса маленький деревянный нож и протянул мне.
— Возьми.
— Нет, Хальвдан.
— Возьми. Я всё равно не умею им драться.
— Тебе отец дал.
— А ты сказала, что нож не лечит. Значит, мне пока не нужен.
Я не выдержала.
Взяла.
Деревянная рукоять была тёплая от его ладони.
— Спасибо.
Он шагнул назад.
— Если отец спросит, я скажу, что не видел.
— Не надо лгать.
— Тогда не спрашивай меня.
И ушёл.
Так же тихо, как пришёл.
Мы стояли молча.
Потом Аста вытерла лицо рукавом.
— Ночью, когда сменят стражу. Перед рассветом хуже всего бодрствуют.
Сигрун кивнула.
— Я отвлеку Бьёрна. Аста покажет хозяйственный выход. Дальше сама.
— Нет, — сказала Аста. — Я провожу до сушилен.
— Там опасно.
— Я знаю тропу.
— Аста…
Она посмотрела на меня.
— Если ты уйдёшь не туда, тебя поймают до первого камня. Тогда всё зря.
Я сжала деревянный нож Хальвдана.
В ладони он казался смешным.
Детским.
Бесполезным.
И почему-то тяжелее железа.
За стеной кашлянул один из больных детей. Я сразу повернула голову.
Живой.
Пока живой.
Я снова посмотрела на свёрток.
На мешочек Лив.
На нож.
На дверь.
На камни у порога.
Эйрик хотел время.
Хравн хотел суд.
Хакон хотел чистый дом.
Асгейр хотел трещину.
Хальвдан хотел, чтобы взрослые наконец сказали настоящее “нет”.
А я хотела жить.
Просто жить.
Без отсрочек, судов, воды, тинга и чужих рук, решающих, сколько ещё мне разрешено дышать.
Я завязала свёрток.
Туго.
Так, чтобы не развязался на бегу.
— Ночью, — сказала я.
Аста кивнула.
Сигрун тоже.
За дверью стражник переступил с ноги на ногу. В большом доме снова зашумел огонь. Снег бился в крышу мягко, будто пытался замести следы заранее.
Я посмотрела на лечебную кладовую.
На полки.
На чаши.
На чистую ткань.
На место, которое стало моим слишком быстро и слишком дорого.
Потом погасила маленькую лампу у стола.
Если север не хотел дать мне свободу, я собиралась украсть хотя бы попытку.
Глава 28. Побег
Ночью Волчий дом дышал тяжело.
Скрипел деревом, кашлял больными, шептал у очага, вздыхал во сне. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина тихо уговаривала его пить. У дальней стены храпел уставший воин. За дверью моей кладовой стражник переступал с ноги на ногу, и каждый его шаг отдавался у меня под рёбрами.
Я сидела на лавке и держала свёрток на коленях.