Мне стало дурно.
Я обхватила себя руками и стала дышать медленно. Как учили пациентов с паникой. Вдох. Выдох. Ещё раз.
Не помогало.
Тогда я сосредоточилась на фактах.
Факт первый: я жива.
Факт второй: меня зовут Варвара Соколова.
Факт третий: в этом мире меня считают Лив Торстейндоттир.
Факт четвёртый: ребёнок ярла жив благодаря мне.
Факт пятый: если я сейчас развалюсь, это никого не спасёт. Особенно меня.
За дверью послышались шаги.
Я замерла.
Засов скрипнул. В щель просунулись сначала руки с деревянной чашей, потом рыжеватая голова.
Девушка.
Совсем молодая. Лет восемнадцать. Невысокая, с веснушками и быстрыми глазами. Она проскользнула внутрь так тихо, будто всю жизнь училась быть незаметной.
— Вода, — сказала она.
Поставила чашу на пол и хотела тут же уйти.
— Подожди.
Она застыла.
— Как тебя зовут?
Девушка посмотрела на дверь, потом на меня.
— Аста.
Имя прозвучало осторожно, как украденная вещь.
— Аста, — повторила я. — Я не причиню тебе вреда.
Она хмыкнула. Очень тихо.
— Это обычно говорят те, кто может.
Умная.
— Ты служишь в доме?
— Я трэл.
Я уже слышала это слово. Поняла смысл — рабыня. Зависимая. Та, чьё слово почти ничего не стоит.
В груди неприятно сжалось.
— Ты можешь рассказать мне, кто такая Лив?
Аста посмотрела на меня так, будто я попросила её сунуть руку в огонь.
— Ты.
— Нет. Я не она.
— Тогда ты говоришь, как безумная.
— Возможно.
Она чуть наклонила голову. Быстрые глаза скользнули по моему лицу, по рукам, по верёвке.
— Лив тоже в последние дни говорила странно.
Я медленно выпрямилась.
— Что значит “в последние дни”?
Аста снова посмотрела на дверь.
— Мне нельзя говорить.
— Мне утром могли не дать дожить до этих разговоров. Так что давай считать, что правила уже немного испортились.
Уголок её губ дрогнул, но улыбкой это не стало.
Она присела на корточки у стены, не подходя близко.
— Лив Торстейндоттир. Дочь Торстейна.
— И?
— Торстейн предал Волчий дом.
Слова упали между нами тяжело.
— Как предал?
— Говорили, он показал врагам тропу через перевал. Из-за него погибли люди ярла. Его род наказали.
— Убили?
Аста молчала.
Этого хватило.
Я сглотнула.
— А Лив?
— Её оставили.
— Из милости?
Аста посмотрела на меня почти с жалостью.
— Здесь милость редко ходит одна. Чаще с верёвкой.
Я невольно опустила взгляд на своё запястье.
— Её держали в доме?
— То здесь, то у Торы. Иногда у скота. Иногда при женщинах. Она знала травы. Молчала. Много молчала.
Совсем не я.
— За что её хотели утопить?
Аста облизнула пересохшие губы.
— Сначала пала коза. Потом у ребёнка Эйнара пошла сыпь. Потом у колодца нашли кости с рунами. Хравн сказал, что это порча. А когда Хальвдан заболел…
— Решили, что виновата Лив.
— Его видели рядом с ней за день до жара.
— Он сам подходил?
— Не знаю.
Я прикрыла глаза.
Конечно. Ребёнок заболел — найдите ведьму. Очень удобно. Особенно когда ведьма уже есть, с плохой фамилией и мёртвым отцом-предателем.
— Лив пыталась оправдаться?
Аста вдруг стала ещё тише.
— Она говорила, что жена ярла умерла не так, как все думают.
Я открыла глаза.
— Жена?
— Рагнхильд. Мать Хальвдана.
В голове будто что-то щёлкнуло.
Хальвдан. Мёртвая мать. Лив. Обвинение. Болезнь.
— Что значит “не так”?
— Не знаю. Она сказала это Торе. Потом Гудрун. Потом хотела сказать ярлу. Но её схватили раньше.
— Кто?
Аста побледнела.
— Я не видела.
— Но знаешь?
Она резко поднялась.
— Я принесла воду.
— Аста.
— Я ничего не знаю.
Она подошла к двери и постучала. Снаружи засов не сразу, но сдвинулся. Перед уходом она всё-таки обернулась.
— Не говори, что спрашивала меня.
— Не скажу.
— И не говори больше, что ты не Лив.
— Почему?
Аста посмотрела мне прямо в глаза.
— Потому что если ты не Лив, значит, в её теле кто-то чужой. А это хуже ведьмы.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
Вода в чаше чуть дрожала. Я взяла её обеими руками и сделала глоток. Холодная. С привкусом дерева и дыма. Желудок сжался, но я заставила себя пить медленно. Потом отломила кусок чёрствой лепёшки, которую Аста оставила рядом с чашей. Я даже не заметила, когда она успела.
Еда была грубой, кислой, с песком на зубах.
Но это была еда.