— Тогда лучше шути, но тише.
Я посмотрела на неё.
Тора говорила сухо, но глаза у неё были внимательные.
— Почему вы мне помогаете?
— Потому что Хравн врёт.
— Он и раньше врал.
— Раньше ложь держала порядок.
— А теперь?
Тора посмотрела на Арни.
— Теперь она убивает слишком близко к очагу.
Не “ты мне нравишься”.
Не “я на твоей стороне”.
Просто граница, которую старая знахарка наконец увидела.
Этого хватало.
Она взяла палочку и провела по столу линию.
— Он спросит: почему один умер, если ты лекарка?
— Потому что его принесли поздно и он потерял слишком много воды.
— Скажешь проще.
— Его тело высохло быстрее, чем я успела вернуть воду.
Тора кивнула.
— Хорошо. Он спросит: почему боги дали смерть одному и жизнь другим?
— Я не знаю, что дают боги.
— Опасно.
— Но знаю, что дали руки людей: грязную воду, общие чаши, позднюю помощь. И ещё знаю, что пятеро детей живы, потому что их поили.
Тора прищурилась.
— Лучше.
Она двигала палочки, будто раскладывала битву.
— Он спросит про курган.
— Я скажу, что искала тайну Лив.
— Нет.
— Почему?
— Потому что для людей это значит: ты ходила к мёртвым.
— А я ходила.
— Ты хочешь умереть честной?
— Желательно жить честной.
— Тогда говори: я искала то, что могло доказать смерть Рагнхильд не от родов.
Вот это прозвучало неожиданно.
От Торы.
Я посмотрела на неё.
— Вы скажете это на тинге?
Она отвела глаза.
— Если спросят.
— Тора.
— Не требуй от меня храбрости заранее. Я старая. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к собственной глупости.
Я едва заметно улыбнулась.
— Хорошо.
Она ткнула палочкой в стол.
— Хравн будет говорить о Лив. Не о тебе. О её отце. О предательстве. О слухах. О том, что её мать знала травы и ходила к старым камням.
— А я что?
— Не спорь с каждым слухом. Скажи: если Лив была виновна, покажите её преступление. Если я виновна, покажите моё. Не топите одну женщину за страх перед другой.
Я медленно выдохнула.
— Это хорошо.
— Я знаю.
Да. Скромности у нас в доме никто не преподавал.
После Торы пришла Гудрун.
С едой, которую я не просила, и с лицом человека, который уже решил, что я съем хотя бы часть, даже если придётся держать мне нос.
— Ешь.
— Я не хочу.
— Я не спрашивала.
— У нас сегодня все такие заботливые, что страшно.
— На тинге голодная женщина говорит как раненая кошка. Тебе надо говорить как нож.
Она поставила передо мной хлеб, сыр и горячую похлёбку.
Я взяла ложку.
Гудрун осталась стоять.
— Что?
— Ешь.
— Вы будете смотреть?
— Да.
Пришлось есть.
Первые ложки шли через силу. Потом тело вдруг вспомнило, что оно не только боится, но и живёт. Горячее упало в желудок тяжёлым комком, но руки перестали дрожать чуть меньше.
Гудрун села.
— На тинге не смотри только на Эйрика.
Я подняла глаза.
— Я и не собиралась.
— Собиралась. Когда страшно, люди ищут того, кто может защитить.
— Я не…
— Не спорь. Слушай.
Я замолчала.
— Смотреть надо на тех, чьих детей ты спасла. На женщин. На Олава тоже, если сможешь. Его сын умер, но он видел твои руки. Не смотри долго на Хравна. Он умеет делать так, что спор становится его дорогой.
— А на Хакона?
— Как на гостя. Не как на судью. Он не имеет права решать твою жизнь здесь, но хочет, чтобы все забыли об этом.
— На Ингрид?
Гудрун чуть прищурилась.
— А вот на неё смотри, когда будешь говорить о выборе.
— Почему?
— Потому что она поймёт. И если поймёт, возможно, не даст отцу сделать из тебя удобную жертву.
Это было неожиданно.
И неприятно разумно.
— Вы ей доверяете?
— Нет.
— Тогда почему?
— Я не доверяю зиме. Но всё равно знаю, когда снег держит след.
Я решила не уточнять. Иногда Гудрун говорила почти как Свейн, только суше.
Она продолжила:
— Не говори “в моём мире”.
— Даже если очень хочется?
— Особенно тогда. Для людей это будет признание, что ты не отсюда.
— Я и так не отсюда.
— Но жить хочешь здесь.
Я замерла с ложкой в руке.
Гудрун заметила.
— Или нет?
Я не ответила.
Потому что сама не знала.
Вчера я хотела уйти. Сегодня лечила Арни. Завтра меня будут судить. Дом бросал в меня камни, держал у двери стражу, называл ведьмой, но внутри него лежали дети, которых я не могла бросить. Хальвдан. Аста. Руна. Даже Тора со своими травами и Гудрун с ключами.