Жить здесь — звучало как признание поражения.
Уйти — как ампутация без обезболивания.
— На тинге не молчи слишком долго, — сказала Гудрун мягче. — Люди думают, что молчание — вина. Но и не говори всё сразу. Твоё слово должно идти как вода в сухое горло. Маленькими глотками.
Я усмехнулась.
— Вы уже используете мои методы против меня.
— Учусь у лучших.
— Это был комплимент?
— Не привыкай.
К полудню Арни очнулся.
Ненадолго.
В кладовой были я, Тора, Эйрик, Бьёрн, Гудрун и Свейн. Так, как я требовала.
Арни открыл глаза, увидел Эйрика и попытался подняться.
— Лежать, — сказала я.
Он послушался.
Хороший пациент. Почти мёртвый, но умный.
— Кто ударил тебя? — спросил Эйрик.
Арни облизнул потрескавшиеся губы.
Я дала ему воды.
— Не видел, — хрипло сказал он. — Сзади.
— Почему ты был у малого берега?
Он закрыл глаза.
— Шёл… к Свейну. Сказать.
Свейн наклонился ближе.
— Что сказать, мальчик?
— Красная ткань… не с корабля. Её подбросили.
В кладовой стало холоднее.
— Кто? — спросил Эйрик.
— Видел… как Орм говорил с Хравном. До стычки. Потом… после боя… у мёртвого нашли ткань. Я понял… не его. Хотел сказать. Потом удар.
— Ты видел ткань у Хравна? — спросила я.
Арни повернул голову ко мне.
— Раньше. Давно. После смерти Рагнхильд. Я был мальчишкой. Носил дрова к дому годи. Он прятал красный свёрток в ящик под идолом. Руки были… в пятнах.
— Кровь? — спросил Бьёрн.
— Не знаю. Тёмное.
Тора побледнела.
Эйрик стоял неподвижно.
Так неподвижно, что мне стало страшно.
— Почему молчал? — спросил он.
Арни зажмурился.
— Я был трэллем тогда. У Кетиля. Потом Свейн выкупил меня в море. Кто слушает мальчишку, который носит дрова? А когда Лив кричала о красной ткани… я испугался. Потом её забрали.
Лив.
Имя легло между нами.
Я почувствовала, как внутри дрогнула чужая память. Будто кто-то в темноте услышал, что его наконец назвали.
— Отдыхай, — сказала я.
— Тинг… — прошептал Арни.
— Доживи до него сначала.
Он слабо усмехнулся.
— Ты грубая.
— Поэтому мои пациенты боятся умереть. Я их потом достану.
Свейн хмыкнул.
Арни снова провалился.
Эйрик вышел первым.
Не сказав ни слова.
Бьёрн — за ним.
Гудрун задержалась на пороге.
— Теперь Хравн будет опаснее.
— Потому что у нас есть свидетель?
— Потому что у него есть причина сделать так, чтобы свидетель не договорил.
Она ушла.
Я осталась с Торой и Арни.
Старая знахарка смотрела на раненого так, будто видела не его, а годы, которые сама прожила неправильно.
— Ты знала, — сказала я.
Она не ответила.
— Не всё. Но знала, что с Рагнхильд было не так.
Тора села.
Очень медленно.
— Я знала, что её смерть пахла неправильно.
— И молчала.
— Да.
Третье честное “да” за день.
Я устала от честности. От неё почему-то болело сильнее, чем от лжи.
— Почему?
— Потому что я дала ей отвар. Слабый. От боли. Такой давали многим женщинам. А потом ей стало хуже. Если бы я сказала, что запах изменился, люди спросили бы: почему ты не остановила? Почему не поняла? Почему дала первую чашу? Я боялась, что её смерть повесят на мои руки.
Я смотрела на неё.
Внутри поднималась злость.
Но рядом лежал Арни. В доме дышали дети. Завтра мне нужна была Тора живая, говорящая и не разбитая собственной виной.
— А Лив? — спросила я.
Тора закрыла глаза.
— Лив пришла ко мне. Спросила про горький корень. Про красную ткань. Я велела ей молчать, пока не будет доказательств. Она не послушала.
— И её повели к воде.
— Да.
— Вы понимаете, что это не делает вас невиновной?
Она открыла глаза.
В них не было оправдания.
— Понимаю.
Я отвернулась.
Потому что если бы смотрела дальше, сказала бы что-то такое, после чего завтра мы обе проиграли бы тинг.
— Тогда завтра скажете правду.
— Если Хравн спросит.
— Нет, Тора. Если не спросит — тоже.
Она долго молчала.
Потом кивнула.
— Хорошо.
Это слово прозвучало так тихо, что его легко было бы не услышать.
Но я услышала.
К вечеру дом готовился к тингу.
Не как к празднику.
Как к похоронам, где покойник ещё не выбран окончательно.
Мужчины точили слова и ножи. Женщины шептались у очага. Хальвдана держали подальше от меня, но я видела его один раз: он стоял у прохода, бледный, серьёзный, с пустым поясом без деревянного ножа.