Я коснулась рукояти у себя под плащом.
Он заметил.
И чуть кивнул.
Очень маленький кивок.
Я едва не расплакалась.
Ингрид подошла ко мне перед самым закатом.
Я сидела у окна, если эту дырку с натянутой кожей можно было назвать окном, и проверяла повязки, которые могла взять с собой. Зачем на тинг повязки? Не знаю. Наверное, профессиональная деформация. На публичный суд как на вызов: вода, ткань, руки свободны.
— Ты будешь говорить? — спросила Ингрид.
— Если дадут.
— Дадут. Иначе Эйрик потеряет лицо.
— Приятно знать, что мой голос теперь часть его лица.
Она села напротив.
Без разрешения. Как женщина, привыкшая к своему месту даже там, где оно ещё не закреплено.
— Мой отец считает, что завтра тебя нужно изгнать.
— Не утопить? Прогресс.
— Изгнание зимой часто то же самое. Просто чище для рук.
— Передайте ему, что я ценю вежливость.
Ингрид не улыбнулась.
— Я не передаю колкости от женщин, которые могут умереть.
— Очень разборчиво.
Она посмотрела на мои повязки.
— Ты боишься?
Я хотела соврать.
Потом устала.
— Да.
— Хорошо.
Я подняла глаза.
— Простите?
— Если бы не боялась, сказала бы глупость. Страх иногда держит язык ближе к разуму.
— Вы все сегодня решили учить меня говорить?
— Потому что завтра тебя будут пытаться заставить говорить так, чтобы ты сама себе вырыла яму.
Она наклонилась ближе.
— Не оправдывайся за то, что спасала. Не проси прощения за живых. За мёртвых — можно. За живых — нельзя.
Эти слова попали куда-то очень глубоко.
Кнут.
Мальчик Олава.
Все, кого я не спасла.
Все, кого спасла и почему-то всё равно чувствовала себя виноватой.
— Почему вы мне это говорите? — спросила я.
Ингрид посмотрела в сторону очага, где Хакон разговаривал с Асгейром.
— Потому что я не люблю, когда мужчины называют политикой то, что делают с женской шеей.
Она поднялась.
— Завтра смотри на людей. Не на тех, кто хочет решить за них.
И ушла.
Ночью я уснула сидя.
Возле Арни.
Рука на его пульсе. Голова у стены. Лампа почти догорела. Тора спала на другой лавке, укрывшись старым плащом. За дверью тихо переговаривались стражники.
Сон пришёл без границы.
Сначала был дым.
Потом снег.
Потом красная ткань на белом.
Я стояла в комнате, которой никогда не видела, но тело Лив знало её до боли. Низкий потолок. Тёплый запах молока. Горькая чаша у постели. Женщина лежала на шкурах — бледная, с мокрыми от пота волосами, но всё ещё красивая той страшной красотой, которая бывает у умирающих, когда лицо уже почти не принадлежит земному.
Рагнхильд.
Я знала сразу.
У кровати стояла Лив.
Не я.
Лив.
Худая, испуганная, с красной тканью в руках. Она шептала что-то, но слов не было слышно. Рагнхильд пыталась поднять руку. Пальцы дрожали.
На полу стояла чаша.
От неё шёл горький запах.
В дверях мелькнула тень.
Серебряное кольцо.
Шёпот:
— Поздно.
Лив обернулась.
Тень исчезла.
Рагнхильд вдруг посмотрела прямо на меня.
Не на Лив.
На меня.
Её губы шевельнулись.
Я наклонилась ближе.
— Кто? — спросила я. — Скажи имя.
Она подняла руку.
Пальцы коснулись моей щеки.
Ледяные.
— Не Асгейр, — прошептала она.
Я не могла дышать.
— Кто?
Рагнхильд заплакала без слёз.
— Хравн.
Чаша на полу перевернулась.
Горькая тёмная жидкость потекла по доскам, превращаясь в чёрную воду.
Вода поднялась.
До щиколоток.
До колен.
До горла.
Я проснулась с криком.
Арни дёрнулся на лавке. Тора вскочила, хватая нож, которого у неё не было. Дверь распахнулась, стражники заглянули внутрь.
— Что? — спросил Бьёрн из-за их спин.
Я сидела, вцепившись пальцами в край лавки, и не сразу поняла, где я.
Кладовая.
Огонь.
Снег за стеной.
Арни жив.
Я жива.
Пока.
Тора подошла ко мне.
— Видение?
Я не ответила.
Не могла.
В горле стоял вкус горькой воды.
Я медленно коснулась щеки.
Кожа была холодной.
Так холодно, будто мёртвая женщина действительно дотронулась до меня.
— Рагнхильд, — сказала я хрипло.
Тора застыла.
Бьёрн сделал шаг внутрь.
— Что?
Я подняла глаза.
— Она сказала имя.
В кладовой стало тихо.
Даже Арни, казалось, перестал дышать.
— Не Асгейр, — прошептала я. — Хравн.