Снаружи, за дверью, кто-то быстро отошёл от стены.
Шаги.
Тихие.
Слишком быстрые для стражника.
Бьёрн рванулся первым.
Дверь распахнулась.
В коридоре никого уже не было.
Только на полу у порога лежала маленькая щепка, испачканная чёрной смолой.
Такая же смола была на ящике у святилища Хравна.
Я посмотрела на неё.
И поняла: до тинга оставалось слишком мало времени.
А Хравн уже знал, что мёртвые наконец начали говорить.
Глава 30. Камень тинга
Камень тинга стоял выше поселения.
Не на вершине — север не был настолько любезен, чтобы заставить людей карабкаться к справедливости по пояс в снегу. Просто на открытом месте между скалами, где ветер гулял свободно и быстро выдувал из человека лишнее тепло, лишнюю надежду и желание долго говорить.
Я шла туда между Бьёрном и Гудрун.
Формально — не под стражей.
Фактически — именно так.
За нами несли Арни. Он был жив. Бледный, почти прозрачный, с губами цвета старой золы, но живой. Его уложили на носилки, и Свейн сам шёл рядом, одной рукой придерживая край плаща, чтобы снег не забивал раненому лицо.
— Не трясите, — сказала я уже в третий раз.
Бьёрн не повернул головы.
— Если скажешь ещё раз, я сам лягу на носилки, чтобы отдохнуть от твоего голоса.
— Ложитесь. Только рану сначала получите убедительную.
— Она всегда такая перед судом? — спросил Свейн.
— Она всегда такая, — ответила Гудрун.
Я хотела съязвить, но ветер ударил в лицо снегом, и слова застряли в зубах.
Внизу остался Волчий дом. Дым из крыши стелился низко, будто дом не хотел отпускать тепло в этот день. У дверей стояли женщины с детьми. Не все пошли к Камню. Больных оставили под присмотром Торы, Асты и Руны. Я хотела остаться с ними. Очень хотела. Но сегодня лечить надо было не жар и не понос.
Сегодня надо было лечить страх.
А страх плохо поддаётся кипячёной воде.
У Камня уже собрались люди.
Свободные мужчины стояли ближе. Женщины — чуть дальше, но не так далеко, чтобы не слышать. Люди Хакона держались отдельной плотной кучей. Ингрид стояла рядом с отцом, в тёмном плаще с меховым воротом. Лицо спокойное, глаза внимательные. Асгейр был у края круга — там, где можно одним шагом оказаться и рядом с братом, и рядом с толпой.
Хравн стоял у Камня.
Конечно.
Чёрный плащ, костяные подвески, волосы убраны назад. Ветер трепал края его одежды, но сам он казался неподвижным. Как ворон на мёртвой ветке.
Когда я подошла, разговоры стихли не сразу.
Это я заметила.
Эйрик тоже, наверное.
Он стоял перед Камнем, чуть в стороне от Хравна. Не у очага, не у двери, не в доме, где его слово гасило шум. Здесь люди пришли не слушать ярла. Здесь они пришли решать, можно ли верить женщине, которую ещё недавно хотели утопить.
Я сжала пальцы так сильно, что деревянный нож Хальвдана под плащом упёрся в бок.
Боль помогла.
Хальвдана здесь не было.
Слава всем возможным богам и санитарным правилам.
Эйрик поднял руку.
На этот раз люди замолчали быстрее.
— Мы собрались у Камня тинга, — сказал он. — Не у воды. Не у двери лекарки. Не с камнями в руках. Здесь говорят словами.
Хравн чуть склонил голову.
— И слушают богов.
— И людей, — ответил Эйрик.
Небольшая пауза.
Хорошо.
Очень маленькое, но хорошо.
Хравн вышел вперёд.
— Люди Храфнс-фьорда, вы знаете, почему мы здесь. В наш дом вошла женщина без рода и без правды. Её звали Лив Торстейндоттир — дочь предателя. Теперь она зовёт себя Варой. С её приходом заболел наследник. С её приходом кровь воинов пролилась в доме. С её приходом дети начали гореть от жара. Один ребёнок умер.
В толпе кто-то всхлипнул.
Фрейдис.
Теперь я знала её имя.
Мать мальчика Олава. Маленького, с веснушками на носу, которого я не смогла удержать.
Она стояла рядом с мужем, закутанная в серый платок. Глаза сухие, лицо пустое. Так выглядит горе, которое уже выплакало воду и оставило только соль.
Хравн не смотрел на неё.
Ему не нужно было.
Он пользовался её болью, как факелом.
— Она говорит о грязной воде, — продолжил он. — Но вода текла здесь до её прихода. Она говорит о чашах, но из этих чаш пили наши отцы. Она говорит о невидимой грязи, но все видят другое: где появляется она, там умирают.
Люди загудели.
Я вдохнула.
Не отвечать сразу.
Гудрун сказала: не бросайся на каждую верёвку, которую тебе кидают. Некоторые уже с петлёй.
Эйрик посмотрел на меня.
Потом на людей.