— Вара будет говорить.
Хравн повернулся к нему.
— Сначала должны говорить свободные люди.
— Она спасла моего сына, моих воинов, женщин и детей этого дома. Её голос будет услышан.
Слова легли на снег тяжело.
Не как просьба.
Как выбор.
Первый открытый.
У меня внутри что-то дрогнуло, но я не позволила себе посмотреть на него дольше одного вдоха.
Нельзя.
Гудрун сказала: не ищи защиту только в одном лице.
Я вышла вперёд.
Ветер сразу ударил под плащ. Горло пересохло. В толпе были лица, которые я знала: Сольвейг, Йорунн с мужем, Коль, Сигурд с перевязанной рукой, Хрольв, всё ещё ненавидящий меня за Кнута, но уже не бросающий камни. Олав. Фрейдис. Женщины, чьи дети ночью пили воду из моих рук.
И те, кто ждал, когда я скажу что-нибудь ведьминское.
— Я не буду говорить, что вам нельзя бояться, — сказала я.
Голос сначала вышел хриплым.
Я кашлянула.
— Я сама боюсь. Каждый день. Иногда каждый час. Когда ребёнок не пьёт. Когда рана чернеет. Когда человек перестаёт дышать. Когда в дверь летят камни.
Кто-то опустил глаза.
Не все.
Но несколько женщин — да.
— Хравн прав в одном. После моего прихода в доме стало больше страха. Но не потому, что я принесла болезнь. А потому, что я называю то, что раньше прятали за словами “судьба” и “воля богов”.
Хравн тихо усмехнулся.
— Слышите? Она судит судьбу.
— Нет, — сказала я. — Я говорю о воде.
Некоторые переглянулись.
Да. Смешно. Говорить о воде перед людьми, которые ждали рассказа о проклятиях.
— Дети заболели не все. Болели те, кто пил из одной чаши, ел одно и то же, находился рядом с больными и потом касался руками пищи. У них был жар, рвота, понос. Они теряли воду. Быстрее, чем мы успевали вернуть.
Я увидела непонимание.
Слишком много слов.
Проще.
— Тело ребёнка — как кожаный бурдюк. Если из него выливается вода, а внутрь не возвращается, он сохнет. Становится слабым. Холодеет даже при жаре. Потом сердце не может биться.
Фрейдис вздрогнула.
Я заставила себя смотреть не только на неё.
На всех.
— Я поила детей маленькими глотками. Кипячёной водой. Не потому, что это красиво. Не потому, что я шептала над ней. Потому что грязная вода может нести болезнь дальше. Общая чаша может нести болезнь дальше. Руки могут нести болезнь дальше.
— Наши матери пили эту воду! — крикнул кто-то.
— И ваши матери хоронили детей чаще, чем должны были.
Тишина ударила сразу.
Слишком резко?
Возможно.
Но слово уже вышло.
Я продолжила тише:
— Я не говорю, что раньше все были глупы. Я говорю, что мы можем делать иначе, если видим, что старое не спасает.
Тора бы, наверное, сказала: осторожнее.
Поздно.
Сольвейг вдруг вышла вперёд.
Не сильно. На один шаг.
— Моя рука не сгнила, — сказала она.
Люди повернулись к ней.
Она покраснела, но не отступила.
— Я боялась. Думала, ведьмин след. Она мыла рану. Было больно. Я её ненавидела. Потом рука зажила.
Сигурд поднял перевязанную руку.
— Моя тоже.
Кто-то хмыкнул:
— Твоя ещё не зажила.
— Но я жив, — огрызнулся Сигурд. — И пальцы двигаются. Хотите — покажу неприлично.
Несколько мужчин нервно рассмеялись.
Смех был короткий, но он сломал тяжесть.
Хравну это не понравилось.
— Раны воинов — не дети, — сказал он.
— Нет, — сказала Йорунн.
Она вышла из-за спин женщин. Бледная после родов, но упрямая. Рядом Эйнар держал свёрток с девочкой.
— Моя дочь дышит. Если бы Вара не пришла, её бы не было. И меня, может, тоже.
Хравн повернул голову.
— Ты говоришь под благодарностью.
— Да, — ответила Йорунн. — А ты — под страхом. Почему твой голос чище моего?
Тихий шум прошёл по женщинам.
Я чуть не выдохнула слишком громко.
Гудрун стояла у края круга с таким лицом, будто лично расставила каждое слово по лавкам и теперь проверяет, ровно ли стоит.
Хравн поднял руки.
— Я не отрицаю, что ведьма может исцелять, если ей это выгодно. Старые саги знают таких женщин. Они дают жизнь одной рукой и забирают другой.
— Удобно, — сказала я. — Если человек умер — ведьма виновата. Если выжил — тоже ведьма, просто хитрая.
Коль вдруг громко фыркнул.
— Похоже на плохую торговлю.
Рядом с ним Руна, которая не должна была приходить, конечно же стояла, спрятавшись за его локтем. Наши глаза встретились. Она быстро опустила голову, но не ушла.
Коль заметил мой взгляд и нахмурился так, будто я виновата в том, что его дочь выросла с собственными ногами.