Харан недоговорил, а я замерла, как змея перед флейтой. А огненная ладонь все скользила, пока не замерла на холодном бедре.
**
Какое-то время мы так и лежали молча. Харан, словно к чему-то прислушивался, а я просто боялась пошевелиться, чтоб не спровоцировать лишних поползновения со стороны горячих мужских ладоней. Со стороны «очага» доносились приглушенные мужские голоса и смех, тихий скрежет натачиваемого клинка. Я знала, что это успокаивает Терна, и великан при любом удобном случае начинает править лезвие то специальным камнем, то замшевой тряпкой, смотря, насколько неровной ему казалась кромка.
– Что-то так у нас не работает, – коснувшись щекой моего холодного носа, буркнул Харан, и нас вдруг накрыло одеялом с головой. Сразу стало значительно теплее. И интимнее. Я почти ничего не видела, кроме едва заметных искр в мужских глазах, и дыхание из-за этого стало звучать громче. А еще в нос тонкой струйкой скользнул терпкий запах мужского пота. Это была не вонь давно немытого тела, а многогранный запах, крепкий, как южный табак. Так мог пахнуть только сильный и здоровый человек. В нем ощущались яркие нотки апельсина и что-то темное, словно горький шоколад.
Я словно купалась в этом запахе, цепляющемся к коже со всех сторон. И это было невыносимо. Слишком остро. Слишком близко. Раскрыв рот, чтобы как-то уменьшить воздействие, я пыталась тихо дышать. Только это не сработало. Аромат был слишком насыщенным, близким. Я буквально почувствовала его вкус на губах, на языке, и резко выдохнула от странного, дикого желания коснуться смуглой кожи Харана и попробовать ее на вкус. Мне было жизненно необходимо узнать, какая она на самом деле. Сердце, растревоженное несвоевременными и абсолютно неуместными мыслями, ускорилось, тревожно стуча по ребрам.
– Какая ты чувственная, – просипел Харан, и ладонь на бедре сжалась, заставляя непривычно трепетать все тело. А потом рука вдруг двинулась. Скользнув между нами, пальцы мужчины принялись быстро расстегивать большие пуговицы на моей куртке, следя за мной своими поблескивающими глазами.
Я не дышала, не шевелилась, и страшась, и желая того, что произойдет дальше. Если бы меня так крепко не держали, не позволяя выскользнуть, то я бы с воплями унеслась прочь. Просто потому, что мне очень уж сильно нравились те ощущения, теплые, томительные и полные расслабляющей неги, что поднимались откуда-то из неведомых глубин тела.
Скользнув под полу куртки, Харан полез под шерстяную рубашку, выдернув ее из-под пояса юбки, так же спокойно скользнул ладонью под короткую шелковую нижнюю сорочку и замер, коснувшись нижних ребер.
– И здесь холодная, – через мгновение выругался мужчина через зубы, а затем все изменилось. Сам воздух между нами словно загустел. Чужие руки стали смелее, найдя застежку на поясе, прямо так, под одеялом стягивая с меня и юбку, и куртку. Не слушая тихих протестов, не обращая внимания на мои ладони, что пытались удержать эти такие важные, но совершенно ненужные тряпки.
– Не нужно, – тихо шептала, боясь подать голос громче. Меньше всего мне нужны были свидетели моего позора.
– Только эти тряпки сниму. Ничего больше. Никогда еще я не раздевал женщину с таким трудом, – хмыкнул Харан, не пытаясь избавить меня от коротких панталон и нижней сорочки. Быстрые и неугомонные руки замерли, перестав сдирать с меня одежду.
Каким-то образом я оказалась прижата спиной к мужской горячей груди. Холодные ноги попали в плен чужих ног, от которых тут же принялись напитываться теплом. Виска касалось горячее дыхание, запах становился головокружительно-невыносимым, а от руки, что обжигала через тонкий шелк на животе, хотелось держаться как можно дальше. Харан обволакивал меня своим присутствием, и я чувствовала, как начинаю растворяться в его запахе, в самой его сущности.
– Ну вот, дело пошло, – прозвучало едва слышным чувственным шепотом над ухом, а затем шеи коснулись обжигающие губы, заставляя кровь в венах вскипать. Рука на животе медленно задвигалась, кружась. Движение за движением, словно круги на воде, расходясь все дальше, захватывая все больше пространства. Кожа почти горела от этих касаний через тонкую ткань. И требовала больше.
– Больше не могу, – чувствуя, что всего этого слишком много, слишком чувственно, выдохнула-простонала я. Кожа горела, жилы постепенно начинали плавиться. Еще немного, и я, кажется, могла бы взорваться сотней огоньков.