Приметив для себя самый ближний цветок, я медленно, разгребая крупные кристаллы соли ногой, двинулась к нему. Идти было неприятно. Немного больно, но вполне терпимо. Остановившись у ближайшего саркофага, нагнувшись, я осторожно ухватила за стебель и дернула. Цветок, совершенно обыкновенный, маленький и почти лишенный аромата вдруг изменился. Он скукожился, почернел и неожиданно вспыхнул!
Неяркий огонь опалил пальцы, заставляя выпустить стебелек, но было поздно. Рука покраснела, из глаз от обиды и неожиданности брызнули слезы.
– Ледяная лилия? Как бы не так! – сердито воскликнула я и пнула соль под ногами в сторону статуи. Мне казалось, что это он, этот печальный бог, виновен во всем. Только Жагрин не собирался мне отвечать, все так же молча стоя на своем месте и воздев руки к небу, скрытому потолком.
Больше рядом со мной не было ни единого цветка, пришлось идти дальше, к следующему саркофагу и тут уже разгребать острые кристаллы так просто не выходило: они впивались в ноги, царапая нежную кожу, не привыкшую к хождению по камням. Но я медленно, осторожно шла к цветам, раздумывая, как поступить. Определенно был способ их вынести из этого зала, и то, что я не могла его обнаружить, ничего пока не значило.
А затем, чувствуя, что никак не могу придумать решения, посмотрела на статую. С этого ракурса высокая фигура бога была как раз надо мной. И каменные пряди рассыпавшихся волос больше не закрывали лица. И было оно вовсе не таким, как я думала.
– Нет, – прошептала и, сама не ведая, что делаю, опустилась на колени. Прямо на острые кристаллы, не чувствуя боли. – Это не храм Гнева. Это храм Скорби.
По каменному лицу медленно текли слезы. Они собирались на подбородке бога, а затем… падали соляными кристаллами ему под ноги. Только происходило это так медленно и тихо, что я даже удивилась, что вовсе сумела заметить, как в соляном ковре прибавилась еще одна песчинка сожаления. Нет, это было все непросто так. Не по глупой прихоти тут росли эти цветы. И только на такой основе они и могли появиться. Теперь это было мне ясно и совершенно непреложно.
А затем меня накрыло каким-то странным глубинным состоянием, от которого стало едва возможно дышать.
Сердце зашлось в такой бешеной пляске, что я, уронив полуистлевшее жреческое одеяние, прижала руки к груди, пытаясь как-то успокоить неверный, разошедшийся орган. В голове, словно мы расстались всего пару дней назад, всплыли лица родителей. Они улыбались, смеялись и тянули руки ко мне, пытаясь обнять. Только ничего не выходило. Призрачные ладони проходили сквозь мое тело, как сквозь дым, не задевая, не касаясь. И от этого боль в груди становилась невыносимой. Скорчившись у ног Жагрина, чувствуя, как тело буквально разрывает от внутренней боли, я откинула голову и закричала во всю силу своих легких, пытаясь хоть так дать выход обуревавшим меня эмоциям.
Ничто не забыто. Ничто не прошло. Боль, она все там же, в самой груди, прямо за ребрами, стоит только протянуть ладонь…
**
Я не знала, как много времени прошло, но когда в ушах перестало звенеть от собственного крика, когда дыхание вернулось, а зрение чуть прояснилось от слез, соляными кристаллами осыпающихся к ногам, я знала, что нужно делать.
Поднявшись на подрагивающих, негнущихся ногах, я подошла к одному из саркофагов и, упираясь в скользящие кристаллы под ногами, еще больше раздирая их в кровь, толкнула тяжелую, каменную крышку. Та не желала поддаваться, но я все сильнее упиралась в пол, завязнув в соли уже по щиколотку, а то и глубже. И тогда, с громким скрежетом, крышка сдвинулась на ладонь, затем еще на одну.
Я отчетливо понимала, что не сумею унести эти цветы в руках. Чем дольше соляные кристаллы касались кожи, тем внушительнее становился урон, наносимый ими. Было что-то в этой белой кристальной россыпи такое, что отличало ее от знакомой мне кухонной приправы. Но также я отчётливо осознавала, что без соли мне цветов из этого зала не вынести.
Кинув еще один оценивающий взгляд на жреческую хламиду, что валялась чуть в стороне, я вздрогнула, а затем и скривилась. То, что травмировало мои руки и ноги, куда быстрее расправлялось с тканью, разъедая ее почти на глазах. Надеясь, что мои предположения окажутся верными, я еще раз толкнула крышку саркофага, запуская туда свет. И замерла. Погребенный лежал на темном бархате и на нем сверкал серебряный доспех, черненый по кирасе и наплечникам. Судя по узорам, лежал здесь этот рыцарь уже не одну сотню лет и его снежно-белые, седые волосы, потревоженные моим дыханием, дрогнули. Я все смотрела на лицо, практические нетронутое тленом, только чуть высохшее, заострившееся и не могла поверить, что этот темнокожий эйол не спит.