— Папа, я очень хочу принять несколько решений. И как только «абулиникс» начнет действовать…
— Но тебе уже известно все, что тебе известно!
— Что мне известно? — Я для храбрости залпом выпил остаток виски и действительно улыбнулся папе довольно храброй улыбкой.
— Сукин сын!
И он запустил в меня миниатюрным степлером. Я вовремя среагировал и нагнул голову.
— Вот так всегда! Чуть что — голову в песок! Страус! — Внезапно папа замолчал. — А знаешь, почему я не доверяю этим сукиным детям?
Я выглянул из-за руки, инстинктивно взметнувшейся, чтобы защитить лицо.
— Каким конкретно?
В меня полетела коробка влажных салфеток для чистки экранов и мониторов. Я поспешно растянулся на полу.
— Ах, ты так?! Отлично! Прячься, прячься — даст бог, помрешь, и все это кончится. Но я все же объясню, почему не доверяю мусульманам, этим террористам. По одной-единственной причине: потому что они не пьют! И если тебе надо упражняться в бренности… — Папа опорожнил свой стакан. Стакан просвистел у моего уха. — Если тебе нужна терпимость к слабостям и преступлениям, вся из себя такая гуманная… — Мимо другого уха просвистел мой стакан. — Тогда я скажу, что делать. Черт возьми, для тебя найдутся занятия похуже, чем быть первым дистрибьютором алкоголя на Ближнем Востоке. Главное — не реагировать на команду «Умри!».
При слове «Умри!» Фрэнк, родезийский риджбек, вскочил со своего матраса, подарил папе скорбный взгляд, перевернулся на спину и задрал лапы. Это проявление верноподданнических чувств я наблюдал краем глаза, так как все еще лежал на полу.
— Фрэнк, малыш, иди к папочке! — В папином голосе послышался всхлип. Пес ткнулся мордой папе в бедро, папа осторожно, большим пальцем, извлек катышек слизи из уголка умного, скорбного собачьего глаза. — Хороший мальчик! — Взглянув на меня, папа добавил: — Эй, вшивый сукин сын! Лови! Лови, любимый мой, родной!
И в меня полетела картечь металлических скрепок.
— Тебе нельзя было стариться, пока не поумнеешь, — процитировал папа.
— Пап, может, хватит?
— Нет, не хватит! Ты что, не знаешь, кто ты есть? А есть ты неуч, чертов… чертов…
Папа тряхнул головой, стараясь подобрать подходящее к ритму слово, я же снизу кое-что заметил. С этой точки выражение лица Двайта на фотографии было вполне однозначное. Это было выражение лица собаки, ожидающей подачки. Ужас охватил меня. Я наконец понял — и вскочил на четвереньки.
— Пес! Я — пес! Вот что мне известно! Я — зерно, которое выросло в собаку!
По папиному смущению я понял, что он хотел сказать нечто совершенно другое. Однако я, все еще на коленях, подполз к нему поближе и произнес:
— Я всегда выполняю человеческие команды. Я вечно надеюсь, что все спишут на мою наивность. А это развращает. — Неужели «абулиникс» уже начал действовать? — Признаю: я — пес.
— А что в этом плохого? — Папа пытался защищаться.
— То, что пес — не человек!
Тут Бетси метнулась и лизнула меня в шею. Косые лучи проникали сквозь окна, выходящие на юг, создавая пыли подсветку, в которой она золотилась пыльцой, отчего мне, коленопреклоненному, комната представлялась оранжевой сердцевиной ноготка, засильем пестиков и тычинок. Наверное, я был более пьян, чем полагал. Я встал и снова уселся в кресло.
— Итак, ты больше не собака. Какие у тебя соображения насчет собственного будущего?
— Я хочу начать новую жизнь.
— Этак ты до старости провозишься.
Я поднялся и обошел стол. Я положил руку папе на плечо. Он посмотрел на нее так, словно видел впервые.
— Просто не ешь больше моих ноготков, — попросил папа.
— Я хочу в свою комнату.
Я вышел из папиного кабинета почти твердо — всего-то раз не вписался в дверной проем.
— Спокойной ночи, — крикнул вдогонку папа.
Собаки, услышав, что хозяин повысил голос, принялись лаять.
— Спокойной ночи, — повторил он. Было пять часов вечера. Собаки продолжали лаять.
Я помедлил на лестнице у двери, на синей дорожке, через годы сбегавшей по ступенькам.
— Хорошо, что мы поговорили… — Голос у меня сорвался.