– Что… ты… делаешь?
Губы потрескались, поэтому голос дрожит и еле слышен.
– Теплопередача, – его плечо касается моего. – Тепло передается от более горячего физического тела к менее горячему до наступления термодинамического равновесия. Это позволит согреться.
Хочешь обнять меня, так и скажи. Будто всему нужно объяснение. Но он не обнимает, просто лежит рядом и смотрит в небо. Слышу его дыхание, тихое, но почему-то прерывистое. Вероятно, сражение не прошло просто так. В голову лезут мысли о том, что не успела сделать. О проектах, которые не закончила, планах, что не осуществила, людях, которых больше не увижу. Все мечты постепенно тают под тяжестью боли и холода. Сейчас они кажутся такими иллюзорными. Рисование, книги, академия, искусство. Как глупо. Так глупо и так прекрасно жить мечтой. Когда не нужно переживать о жизни каждую минуту, бояться засыпать по ночам и просыпаться по утрам, бояться умереть от голода, но еще больше – съесть и отравиться. Как же это хорошо, просто жить, не задумываясь ни о чем. Как по течению, на своей волне, по своей реке. Никогда не задумываешься о том, какие ценности приносит жизнь, пока у тебя это не отнимут. Элементарные – кров над головой, еда на кухне, тепло в комнате, друзья в гостиной. У нас есть все, что нужно, но мы постоянно ищем чего-то большего, будто от этого зависит наше счастье. А счастье – вот оно, рядом, в нас самих. Мы сами делаем себя несчастными.
Чувствую вкус крови на губах. Должно быть, потрескались от мороза. Каждое движение – новый поток боли. Но я не хочу молчать. Только не сейчас, когда мы подошли к концу. Не хочу уходить вот так, злясь, спиной друг к другу. Я хочу высказаться, пока еще есть возможность. Хочу сказать, как благодарна Блэквуду, что помогал мне, спасал, кормил и не отпускал, хоть я и не заслуживала такого отношения. Хочу подбодрить, утешить, так много хочу сказать, но все сказать не получится. Нужно начать с чего-то одного.
– Почему ты не сказал ей?
– Что?
– Что ты не убивал родителей и брата.
Он едва ли ведет глазом в мою сторону.
– Почему ты думаешь, что я этого не делал?
– Потому что я знаю. Ты солгал Мирилин.
– Солгать и промолчать – разные вещи.
– Нет, если на кону жизнь человека.
Не особо это похоже на утешение. Будь помягче, Блум.
– Она никогда тебя не простит. Почему ты не сказал?
– Это все равно бы их не вернуло.
– Зато ты перестал бы быть для нее монстром.
– Слова ничего не меняют.
– Слова могут многое изменить, если идут от чистого сердца.
– Кроме холода и смерти от истощения.
– Думаю, это уже ничего не изменит.
Молодец, очень воодушевляюще. Ты явно умеешь подбадривать, Сильвер. Зарываюсь лицом в ворот куртки. Больше нет сил говорить, сопротивляться, жить. Не сил ни на что.
– Ракетница у тебя?
– Оставь эти… – чувствую, как сон закрывает глаза, – попытки. Нам не выбраться. Выше стены… только стена… и если ты не знаешь… как взобраться на нее или пройти сквозь нее… мы обречены. Обре… – чернота перед глазами затягивает. Я засыпаю, но краем сознания чувствую, как зашевелился Блэквуд. В чем дело? Почему он вдруг вскочил?
– Что такое?
Он как-то странно на меня смотрит. Глаза то расширяются, то сужаются, словно он понял вдруг что-то важное.
– Пройти сквозь… Это решение.
– Какое?
– Если нельзя подняться выше стены, нужно пройти сквозь нее.
Пройти сквозь стену? Да он бредит. Должно быть, от холода.
– Не знаю, как ты, но я не умею проходить сквозь стены. Так что…
– Ты не понимаешь.
Он облизывает пересохшие губы.
– Стена строилась изнутри. Внутри пустое пространство. Строительные пути могли сохраниться.
Проходит почти минута, пока до моего отмершего мозга наконец доходит то, что он пытается сказать. Стена, строительные пути, выход…
– Что?! Значит, если мы их найдем, сможем перебраться на другую сторону?
Он мотает головой.
– Выходов наружу нет.
Надежда умирает так же быстро, как и родилась, и это оказывается еще больнее, чем рана в боку.
– Тогда какой от этого толк?
– Толк в том, что, если мы найдем вход, то сможем подняться по строительным путям на самый верх стены и оттуда пустить ракету. Стражи точно ее заметят.