– Что случилось?
– С чего ты взяла?
– У тебя такой вид, словно у тебя в руках судьба всего человечества.
– Демонстрация сегодня.
Ком в горле попускает. Ложный вызов.
– Нужно выезжать.
– Сейчас? Я не могу. Я не одна.
– Избавься от нее.
– Мы сейчас, вообще-то, говорим о моей подруге, а не о мешке мусора.
Хотя вряд ли он знает, что такое друг. Откуда, у него ведь друзей нет.
– Жду на парковке после занятий, – он поворачивается. – Не задерживайся.
– Можно, я хотя бы заскочу домой переодеться?
– Нет.
Прежде чем успеваю что-либо добавить, его тень уже скрывается за углом. Занимательная беседа. Кто-кто, а Блэквуд слова на ветер точно не бросает. И почему я еще не додумалась носить сменную одежду в рюкзаке?
Ныряю под одеяло прямо в вечернем платье. Нет сил переодеваться. После шестичасового пребывания в вертикальном положении спина ноет немыслимо. За последнюю неделю я порядком устала. Что уж там, я буквально разрывалась на части между делами насущными и второстепенными. Учеба, друзья, репетиции, контрольные – бесконечный сценарий каждого дня, к концу которого я валилась с ног. Если к пятнице у меня оставались какие-то запасы сил, то произошедшее на Демонстрации выбило у меня и их. Я подозревала, что что-то может пойти не так, но даже мое чутье не уберегло меня от неминуемого.
– Сильвер! – руки Мирилин оплетают мою шею. – Ты жива, ты цела и ты… здесь!
– Я тоже рада тебя видеть.
– Ты только посмотри на себя! На тебе ни царапины!
– Да, знаю.
А еще я знаю, что это все благодаря моей способности к самоисцелению. Но не думаю, что об этом стоит сейчас упоминать.
– То, что ты сделала… Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна. Все мы.
То, как искрятся от радости ее глаза, меня почти растрогало, если бы не одно «но»:
– Это не только моя заслуга, но и твоего брата тоже.
При упоминании о Блэквуде блеск в ее глазах испаряется. Она поворачивается к шкафу, слишком резко для того, кто еще секунду назад висел у меня на шее.
– Насчет этого… я должна тебе кое-что рассказать.
– Расскажешь после Демонстрации.
– Но я…
– Сейчас это не важно, – она усаживает меня на кресло возле кровати, – лучше расскажи, как ты.
Может, это и к лучшему. Не уверена, есть ли у меня право рассказывать о смерти ее семьи, но, с другой стороны, если не я, то кто? Рано или поздно она должна узнать всю правду.
– Ладно.
Пока я рассказываю о том, как пережила неделю на Другой стороне, в голове всплывает одна важная деталь, которую я хотела уточнить.
– Это правда, что у вас с Блэквудом был еще один брат?
Вопрос звучит неуместно, особенно после рассказов об ужасах Другой стороны и длительной паузы со стороны Мирилин, но она все же находит в себе силы ответить.
– Да, правда.
– Расскажи о нем.
Думала, подобная наглость возмутит Мирилин, но она отвечает с ностальгической улыбкой.
– Его звали Сидриан. Ему было девять, когда… все случилось.
– Каким он был?
– О, – улыбается она, – он был замечательным. Таким смышленым в свои годы. Парни из соседних домов часто дразнили его из-за цвета глаз, но он никогда не давал себя в обиду. Всегда находил, как обернуть ситуацию в свою сторону и выставить их идиотами.
– А что не так было с его глазами?
– Они были разного цвета.
– Как это?
– Правый глаз – карий, а левый – серый, – поясняет она. – Это называется гетерохрония, дефект окраса глаз. Хоть она почти всегда передается по наследству, у нас с Блэквудом почему-то глаза получились нормального цвета, а вот Сидриану повезло меньше. Хотя я никогда не считала это недостатком. Напротив, это была его особенность.
Чувствую, как во мне разгорается интерес. Внезапно у меня появляется желание узнать об их семье еще больше, так, словно она для меня что-то значит.
– Как часто встречается подобный дефект?
– Вероятность развития гетерохронии один к ста тысячам, – она делает долгую паузу, затем продолжает. – Это правда интересная особенность. Жалею, что не унаследовала ее. Знаешь, – она пододвигается ближе, будто хочет поведать мне строжайший секрет. – Иногда я… я представляю, что было бы, если бы Сидриан… был жив. Каким бы он был… как себя вел… кем бы стал.
В глазах Мирилин появляется отблеск слез. Она делает паузы между словами, хватает воздух, как рыба, выброшенная на берег, и по этим коротким вздохам становится ясно, как тяжело ей об этом говорить. Жестоко ее так мучать.
– Извини, что спросила. – Да нет, все нормально, – она стряхивает каплю с глаз. – Давай позже об этом поговорим, ладно? Время поджимает, а нам еще нужно так много сделать. – Что сделать?