В углу проскальзывает движение. Из тени выходят три фигуры. Одна из них принадлежит тому, кого я надеялась увидеть все это время. Блэквуду.
– Думаешь, он рискнул бы миссией, чтоб спасти тебя? Почему? Потому что ты одна из Двенадцати? Или потому что ты его друг? Что важнее для стража, Сильвер, дружба или обязанности?
Слова так и вертятся на языке, но я не могу заставить их выйти наружу. Потому что… он прав. Как бы обидно это ни было. Если бы выбор встал между мной и лекарством, у меня не было бы шанса.
– А ты что скажешь? – обращается он к Блэквуду. – Я о тебе наслышан. Верховный Жрец – закон и порядок сиринити, правая рука Старейшины и превосходный воин.
Взмах руки, и твари отступают от Блэквуда.
– Мне бы пришлись кстати такие, как ты. Ты всего лишь пешка в руках короля. Ты ничего не стоишь, и однажды от тебя избавятся, как от старой мебели. Потому что в этом прелесть пешек: ими жертвуют ради победы.
Что он несет? Неужели он всерьез думает, что Блэквуд на это поведется?
– Но ты мог бы стать куда большим. Конем, слоном или даже ферзем. Все, что тебе нужно, это выбрать, за кого играть.
Блэквуд потирает затекшие руки, но глаз с Даниила не сводит. Неужели он действительно верит в его россказни? Он же ему просто голову морочит!
– Оставь поиски лекарства мне. У сиринити ты был пешкой. У меня будешь стоять в одном ряду с Королем.
– Твое предложение?
Не верю своим ушам!
– Переходи на мою сторону. Я дам тебе все, чего ты заслуживаешь. Ты получишь бескрайнюю власть, сможешь поквитаться с врагами, отомстить за семью. Но есть одно условие. Девчонка.
Блэквуд не сделает этого. Я нужна ему.
– Оставь ее мне, и дело по рукам.
Даниил думает, что все знает, но в кое-чем он допустил ошибку. Блэквуд мне не друг. Я – обязанность, возложенная на него сиринити. Он не бросит меня. По крайней мере, пока не найдет лекарство.
– Идет.
– Что?!
– Вот и славно, – Даниил пожимает руку Блэквуда. – Значит, по рукам.
– Как ты можешь? Ты мерзкий…
Щелчок пальцев, и каменные фигуры тащат меня к лестнице.
– Предатель! Двуликий, жалкий…
В голове вихрем крутятся все ругательства, которые я слышала в жизни. Пытаюсь закричать, но твари зажали мне рот и теперь последние усилия уходят на то, чтоб не задохнуться. Перед глазами темнеет, стены падают на голову. Я почти ничего не вижу, кроме лица человека, отдавшего меня на смерть. Будь ты… проклят… Блэкву…
Я так и знала! Знала, что Блэквуд меня бросит при первой же возможности. Он только и ждал подходящего момента, а я все пыталась наладить с ним связь. Ну разве не дура? И как только можно быть такой наивной. Он ведь ясно дал понять, я никто и зовут меня никак. Но я все равно старалась. Думала, если посмотреть на все под другим углом, тогда я смогу найти подход. Зря. Невозможно найти подход к тому, кому на тебя плевать. Холод подземельных стен обдает спину. Ноги промокли от сырости, а от этого ужасного запаха меня мутит. Запах плесени вперемежку с гниением. Прекрасно. Теперь догнивай здесь вместе со своим добродушием, пока Блэквуд пропускает стаканчик с предводителем моровов.
Сползаю спиной по стене прямо на пол. Четыре стены, потолок и пол – затхлый коробок, в который меня поймали, как назойливую мышь. Как же только холодно. Сырость, вековая, мертвая. Проскальзывает сквозь кожу, пронизывает мышцы, просачивается в самый мозг. За многие века она так долго наполняла здесь воздух, что буквально впиталась в каждый камень. А сейчас просачивается и в меня, медленно, по чайной ложке, пока я не умру. Думаю, здесь поиски лекарства закончатся, как и мое существование. Это не пессимизм, нет. Лишь реальность. Ни одного окна, дверь закрыта с другой стороны. Решетка на двери такая узкая, что даже палец не просунешь. Без вариантов. Я останусь здесь навсегда. Натягиваю куртку, скручиваюсь в углу клубком, как ребенок. Пытаюсь свернуться в крохотную точку, раствориться, исчезнуть, чтоб больше никто не мог причинить мне боль. Теперь все хорошо. Они меня не тронут, ведь я и так почти мертва. Убивать меня нет смысла, достаточно просто подождать. Чувствую, как сырость расползается по венам, но это уже неважно. Все неважно.
Сквозь закрытые веки пробивается свет. В темноте разбираю нечеткие силуэты. Вижу Эми, маму с папой. Они так близко. Мама улыбается, гладит меня по голове. От жара камина ее щеки запятнал румянец. Папа за ее спиной подбрасывает дров в огонь, хоть в комнате и без этого душно. Так душно… или это у меня жар? На лице папы однобокая улыбка, как в то утро, когда он отвез меня к себе в офис и усадил за журналистский стол. Он часто брал меня на работу, разрешал печатать на печатной машинке и всегда хвалил за написанный стишок, хоть я и знала, что там полно ошибок. Эх, папа… у меня так мало воспоминаний о нем, но те, что остались, я ни на что не променяю. Мама склоняется надо мной. Она улыбается и не перестает гладить меня, словно пытается успокоить. Но я не переживаю. Знаю, смерть неизбежна. Так зачем переживать? Глупо волноваться о том, чего не можешь изменить. Протягиваю руку, хочу ощутить тепло ее щеки, будто она еще жива. Но не могу. Только пальцы касаются кожи, как картинка вмиг тускнеет. Я просыпаюсь, но пробуждение это настолько болезненно, что мне буквально не хватает воздуха. Кровь в висках бьет, как молотком. Кажется, голова просто взорвется от этого грохота.