Смотрю, а наших уже никого не видно. Вошли внутрь. И тут до меня доходит, что дело-то здесь нечисто. Я бегом ко второму входу и по связи зову Кома. А он не отвечает. Должно быть, сигнал изнутри не пробивается. Не по себе стало. Забегаю внутрь, и тут где-то снаружи автоматная очередь. Короткая. И потом – тишина. Ну, думаю, наверное, кто-то из наших зверье гоняет. Оно, по идее, должно было здесь поселиться: место заброшенное, как ни крути. Еще подумал, что детей-то, может, уже и не найдем. Одни косточки и скальпы в траве лежат… И тут еще одна очередь, с другой стороны. А потом чей-то крик. Как будто кого-то ранили.
– А что внутри-то? – Куликов постарался вернуть Сыча в нужное русло.
– А внутри никого уже нет, все скрылись куда-то. Длинный пустой коридор, кучи мусора. Воняет дерьмом. И – темнота. Я подствольный фонарь включил. Смотрю, в пыли на полу – свежие следы ботинок. Я по ним. Бегу до середины коридора. А там дальше лестница на второй этаж и шаги наверху. Ну, думаю, там они, значит. Вбегаю на второй этаж, вижу наших из экипажей, Горячева, Кома… а перед ними такое, что у меня крик в горле застрял и ноги затряслись. Какое-то человекоподобное существо с белой-белой кожей. На ней все вены видны. Стоит, покачиваясь, с открытым ртом и смотрит черными глазами без зрачков. И тут лейтенант не своим голосом говорит: «Я тебе покушать привел. Зови детей».
– Что?!
– Покушать привел! – всхлипнул Сыч. – Так и сказал… А это существо рот еще шире открывает и начинает шипеть. И я понимаю, что из комнат, которые на втором этаже, тоже начинает раздаваться шипение. А потом из них выходят такие же существа, только меньше ростом. Видимо, те самые дети. Рты открыты, шипят и смотрят на нас такими же черными глазами. Я кричу, чтобы все валили отсюда. Ком вроде как услышал, начал пятиться назад. А этих детей все больше. Уже штук двадцать, наверное. Я вскинул автомат, дал очередь по тому, самому большому. А ему хоть бы что! Пули в него вошли, я точно видел. Но потом ровным счетом ничего не произошло. Ком подбежал, тоже автомат вскинул…
– А остальные?
– А остальные стояли, как истуканы. А потом вдруг, словно по команде, сняли шлемы. И тут эти дети разом перестали шипеть и бросились на них и на Горячева, стали грызть им шеи и лица. Я хотел открыть огонь по этим тварям, но Ком рванул меня к выходу. Бежим, а сзади слышен топот множества маленьких босых ног…
Сыч замолчал. Его начала бить мелкая дрожь. Несколько раз нервно сглотнув, как будто у него пересохло во рту, он продолжил:
– Мы с Комом вылетели на улицу и бросились бежать по этой гребаной дорожке назад к БМО. Я боковым зрением заметил, как в паре метров справа на заброшенной детской площадке на одного из «факиров» запрыгнуло четверо мелких нелюдей. Вцепились зубами и ногтями в его шлемосферу, пытаясь сорвать ее и добраться до шеи. Видимо, других отправленных на поиски детей эти самые дети нашли раньше.
И тут на Кома, бегущего впереди, из высокой травы выпрыгнуло двое детей. Эти мелкие ублюдки хорошо прыгают. Они с налета облепили его так, что он, потеряв равновесие, упал в заросли. И я, прости меня Господи, не стал останавливаться, понесся со всех сил вперед. Мне показалось, что к тому месту, где пытался отбиться от этой нечисти Ком, бегут еще несколько темноглазых уродов.
За территорию лагеря выбрались только я и еще несколько наших, кто проворнее оказался или был ближе всех к дороге. Бежим к БМО. Кто за огнемет бросился, кто к пулемету. Остальные за машиной стоят и ворота на прицел берут. И тут эти появляются. Бегут за нами просто толпой. Ну, думаю, все. Сейчас волной набросятся. Им же пули, как я понял, до фонаря. Сожрут всех. А они добежали до ограждения и встали там. Стоят молча и смотрят.