Так вот… У шестоднева есть структура, достаточно жёсткая. И эта структура разрушается в шестой день творения. Разрушается, потому что появляется лишний стих. Вместо того, чтобы сказать: «Да будет человек. И стало так…» — появляется вдруг:
«Создадим человека по образу Нашему и подобию Нашему»
То есть, здесь есть некоторая прерывистость творения мира. В православном богословии это называется «творческая пауза». Творческая пауза: вдруг замирает создание мира, и в некотором смысле Бог задумывается…
«И сказал Бог: «Создадим человека по образу Нашему и подобию Нашему…»»
Сначала мысль о человеке. Потом — создание человека… Почему этот зазор между мыслью Бога и созданием, реализацией этой мысли? Дело в том, что человек должен быть создан по образу Бога. Что это означает? Он должен быть свободным.
Вот мир, в котором творил Бог до человека, это был мир космических, механических игрушек, в котором не существовало другой воли, кроме воли Творца! Он был абсолютно прозрачен для Его воли. Теперь Бог решает — отныне Я не всемогущ, Я создам человека, который будет жить по велению, по хотению сердца своего. И затем Библия нам скажет (если не ошибаюсь, опять во Второзаконии):
«От начала создал Бог человека свободным и оставил его в руке произволения его…»
Бог не насилует нас. Если мы хотим, Он входит в наше сердце. Если мы не желаем, не входит…
Но дальше? Ведь Бог находится в вечности. И поэтому Он вне времени. И поэтому Он видит всё время — все временные пространства. Он видит то, что для нас является будущим. Создавая Адама, Бог видел, что Адам ответит Ему. Бог видел не только грехопадение — Бог видел и ту цену, которую надо будет уплатить за спасение Адама…
И вот теперь я хочу вам сказать, что этот мой разговор о Библии имеет гениальную иллюстрацию в русском церковном искусстве. Это — Рублёвская «Троица»… Рублёвская «Троица» изображает именно этот момент Священной истории: «И сказал Бог: «Сотворим…»».
Дело вот в чём. Один из принципов иконописи заключается в том, что пространство иконы вбирает в себя человека — принцип обратной перспективы, когда пространство и свет иконы выплёскиваются наружу к нам. И принцип обратной перспективы означает что? Что не я смотрю на икону, а икона смотрит на меня. И вот поэтому на иконописи (на молельных иконах, потому что есть праздничные иконы — это немножко другое) кто‑то всегда смотрит на человека. Представьте себе — вот икона Божьей Матери. Вы не увидите в канонической древней православной живописи, чтобы Младенец и Мария смотрели друг на друга. Если Младенец прижался к Матери и смотрит на неё, то Мария смотрит на нас. Если Мария смотрит на своего Сына, Сын обращён к нам. Молитва — это встреча личностей, глаз…
И вот этот принцип иконописи нарушен Рублёвым. Ни один из его Ангелов не смотрит на нас — они все смотрят друг на друга: между ними что‑то происходит. Это и называется «Тройческий совет» — совет Святой Троицы. О чём он? В центре Рублёвской иконы стоит чаша. Если присмотреться к этой чаше, в ней можно разглядеть голову ягнёнка. Агнец — жертвенное животное Ветхого Завета. Но дело вот в чём. Вот эту чашу благословляет центральный Ангел, который одет в синевато–красные одежды — традиционные одежды Христа в православной иконографии.
На Тройческом совете принимается решение не просто о создании Адама, но и о смерти Христа… О смерти Сына Божьего. Чтобы жил человек, однажды придётся умереть Богу… Вот об этом решении идёт речь. И поэтому Рублёв гениально дополняет традиционную композицию одной деталью… Обратите внимание: средние Ангелы у Рублёва расположены так, что они создают большую чашу, в которую помещён центральный Ангел — Новозаветный Агнец… Значит, Тройческий совет — это совет о Голгофе… Именно сейчас Сын Божий благословляет ту чашу, о которой Он будет молиться в Гефсиманском саду. Помните?
О том, чтоб чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца…
Но Он эту чашу приемлет, потому что Он сейчас, при создании человека, её благословляет и её видит…