Физики тоже знают, что для описания далеко не каждого физического процесса необходимо ввести параметр времени. То есть, есть такие грани нашего, даже материального мироздания, при описании которых временной параметр не должен учитываться. Так вот… и в конце времён такой станет и вся система бытия…
Мир — будет. Бог — будет. Люди — будут. А времени не будет… Мир начал быть прежде времени — и он будет после времени.
Так вот, то, что находится по ту сторону времени, это и есть вечность. И вот там: или вечная радость пребывания в Боге — радостное соучастие в Божием бессмертии, или же то, что называется «вечные муки» — ад… Это ощущение, состояние пленённости Богом. О том же говорится апостолом Павлом: «Тогда, когда времени больше не будет, Бог будет всяческое во всём». Если Бог — всё во всём, где ад? Ответ может быть только один: в Боге же. И поэтому можно вспомнить слова Григория Богослова, который говорил (если дерзнуть своими словами передать его мысль): «Свет Божественной любви и огонь ада — это одна и та же энергия, но воспринимаемая по–разному: тем, кто научился любить, свет Божией любви в радость; тем, кто не приучил свою душу к любви, он будет в муку. Вокруг Бог, а в моей душе — пустота…». То есть, ад не вне человека — ад внутри меня.
Есть такая очень глубокая мысль в христианской традиции: «врата ада заперты изнутри». Ад — это не концлагерь, в котором Бог запирает людей, а это темница, в которой человек сам запирает себя. У преподобного Аввы Дорофея есть такое описание: «Попробуй, уйди в свою келью, запрись в ней. И просиди в ней хотя бы три дня, без книг, без бесед, без молитвы и даже без пения псалмов — попробуй побыть хотя бы три дня в состоянии, когда ничто извне не проникает в твою душу. И ты увидишь, как начнут терзать тебя твои же собственные страсти. Твои собственные грехи…».
Так вот… там, где нет времени, там воцаряется вечность:
В чём застану — в том и сужу.
— слова Христа.
Человек выбирает себе образ вечности: или такой, или иной. Там времени больше не будет. Так вот, ад страшен тем, что, поскольку там нет времени, там ничего не происходит — это вечный тупичок. Человек, находящийся в аду, как «Рассеянный с улицы Бассеинной», который сел в вагончик, который никуда не едет. Там времени нет. Нет движения. Он никуда не доедет. Там может быть довольно комфортно, в этом вагончике — там, может быть, даже не будут бегать какие‑нибудь дантевские чудища, которые будут терзать щипцами и сыпать угольями голову. Может быть, та боль, которая там будет испытываться, не страшнее той боли, которую мы испытываем у дантиста. Ужас в другом: что боль у дантиста, во–первых, избирается нами добровольно, и, во–вторых, мы надеемся, что однажды она кончится. А здесь этого нет: здесь только то, что вдруг ворвалось в нашу душу, потому что только это, оказывается, мы вынашивали — и это никогда не кончится. Страдание, которое не освящается (не освящается и не освещается) никаким смыслом, оно не разрешится ни во что иное. И вот поэтому у Григория Богослова и у преподобного Исаака Сирина ад — это, прежде всего, ужас раскаяния. Подчёркиваю — ужас раскаяния…
Во дни Великого Поста мы говорим о радости раскаяния. Почему? Потому что мы знаем, что Великий Пост кончается Пасхой. А, кроме того, ведь христианское покаяние — это покаяние перед лицом Бога. Это не просто смотрение в зеркало и медитирование на тему «какая я сволочь, ну какая я же сволочь — нет в мире более мерзкого существа, чем я». С покаянием надо обращаться очень осторожно: покаяние — это ад. Он может растравить, сжечь останки человеческой души. Пример этого — «Господа Головлёвы» Салтыкова–Щедрина. Там, в тех самых главах, которые так редко дочитывают до конца читатели, воспитанные в советской школе, в конце романа, Порфирий Головлёв и его сестра понимают, почему же они остались одни, почему все эти люди, которые были рядом с ними, все они сгинули. Первой это понимает сестра — и она лишает себя жизни. Потом это понимает Порфирий Головлёв — и он тоже близится к этому выходу, самоубийство. Он растоптан, он раздавлен. Правда, которую он узнал о себе, уничтожила его. Почему? Потому что это было покаяние без благодати. Покаяние, в котором не было исцеляющего прикосновения…