Она хотела уже перевести разговор на другую тему, но в этот момент дверь снова распахнулась.
Томас вошёл быстро, резким шагом, будто его вели не ноги, а сама ярость.
— Зачем ты пришёл? — холодно бросил он с порога.
Элиан впервые слышала такой тон. Обычно Томас был сдержанным, иногда ироничным, но даже в раздражении сохранял какую-то невозмутимость. Сейчас же в его голосе не было ничего, кроме острого металла.
Жак медленно обернулся.
— Меня позвали, — спокойно ответил он. — Говорят, ты стал слишком часто отлучаться, а я всегда готов помочь. Разве это плохо? Помнишь, как когда-то мы работали здесь всей семьёй? Твоя мать…
— Не смей говорить о ней, — резко перебил Томас. Его голос дрогнул, но он выпрямился, словно выстраивая невидимые границы. — Никогда.
На лице Жака мелькнула тень улыбки — не насмешливой, скорее болезненной.
— Ты всё ещё не можешь меня простить? — спросил он тихо.
Томас резко шагнул вперёд.
— Хватит. Я уже вернулся, и твоя помощь больше не понадобится.
Мужчина посмотрел на него ещё несколько секунд — взгляд долгий, тяжёлый, словно пытающийся пробиться сквозь глухую стену. Потом кивнул, как будто это и был единственный возможный ответ.
— Хорошо, — сказал он коротко и, развернувшись, направился к выходу.
Его шаги отдавались гулко в тишине зала, пока не стихли за дверью.
Элиан стояла, словно прикованная к полу. Она впервые видела Томаса таким: жёстким, почти холодным, и одновременно — странно беззащитным, как если бы одно-единственное слово от отца снова превратило его в мальчишку, которому отказывают в праве на собственное прошлое.
Она осторожно подошла к нему.
— Томас… — тихо начала она.
Но он не дал ей договорить. Сжал пальцы на спинке стула так, что побелели костяшки, и сказал, глядя куда-то мимо неё:
— Не слушай его. Что бы он не говорил — это бред.
Он резко выдохнул, словно выталкивая из себя что-то тяжёлое, и только тогда посмотрел на Элиан. Его глаза были тёмными, напряжёнными, но в глубине мелькала боль, которую он не хотел показывать.
Элиан впервые ощутила, что Томас, которого она знала — умного, ироничного, почти всегда спокойного, — будто раскололся на две половины. И та, скрытая, сейчас вырвалась наружу.
Томас стоял неподвижно, только пальцы всё ещё вжимались в спинку стула. Его плечи дрожали едва заметно, но он пытался скрыть это, выпрямляясь ещё больше, будто хотел казаться выше, сильнее, чем был на самом деле.
Элиан не решалась заговорить первой. Она видела, как его дыхание рвётся, будто в груди ком, который он не может выплюнуть. Тишина между ними была густой, почти осязаемой, и она чувствовала — если сейчас не скажет ни слова, Томас просто уйдёт, захлопнув за собой ту невидимую дверь, которую он приоткрыл на секунду.
— Он твой отец, — осторожно произнесла Элиан.
Томас резко обернулся. Его глаза блеснули — в них была и ярость, и боль.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Отец — это тот, кто остаётся рядом. А он…
Он оборвался. Поднял руку, словно хотел сказать что-то ещё, но сжал кулак и опустил его.
— Он просто мой однофамилец, — закончил он глухо.
Элиан шагнула ближе, но не решилась коснуться его.
— Но ведь раньше… — она замялась, — раньше всё было иначе?
Томас отвернулся, сделал несколько шагов к стеллажу и провёл ладонью по корешкам книг, будто в этом прикосновении было что-то утешительное.
— Да, — сказал он после долгой паузы. — Раньше. Когда я был ребёнком, они работали здесь. Мать и отец. Библиотека была их миром.
Он слегка улыбнулся, но улыбка вышла бледной, будто нарисованной.
— Я тоже часто бывал тут. Сидел в углу, складывал книги по алфавиту, а мать смеялась, что у меня больше терпения, чем у взрослых. Отец… тогда он был другим. Смотрел на нас с теплом, подсказывал, какие книги ставить рядом, чтобы они… — Томас усмехнулся коротко, — «дружили» между собой.
Элиан смотрела на него, затаив дыхание. Никогда ещё Томас не говорил о себе так открыто.
— А потом? — мягко спросила она.
Он замолчал. Лицо его потемнело. Он закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами.
— Потом… всё начало рушиться, — сказал он резко. — Они стали ссориться. Всё чаще. Словно кто-то незаметно подменил наш дом. Сначала это были мелочи: усталость, раздражение. А потом — крики, обвинения. Я не понимал, из-за чего. Потом догадался. Но... уже неважно.
Он отвернулся, и Элиан уловила в его профиле ту боль, которую он обычно прятал за маской спокойствия.