Элиан замолчала. Она знала, что спорить с ним в такие моменты бесполезно. Поняла это, после их разговора с отцом. Но что-то внутри протестовало: оставлять его одного казалось неправильным. Она глубоко вздохнула, кивнула и отступила на шаг.
— Хорошо, — едва слышно произнесла она. — Но ты обещаешь, что… позовёшь, если станет хуже?
Он не ответил сразу. Только вытер салфеткой тёмно-красные следы и натянул ту самую лёгкую, почти призрачную улыбку.
— Конечно.
Элиан не поверила, но всё равно приняла его слова. Иначе просто нельзя было.
Она медленно направилась к выходу, ощущая, как каждый её шаг отдаётся пустотой внутри. Уже почти на пороге она обернулась — Томас сидел, опустив голову, салфетка сжималась в его пальцах, и он выглядел до невозможности уязвимым.
Элиан прикусила губу, не решаясь вернуться, и всё же вышла.
Дверь за ней мягко закрылась.
Тишина вновь заполнила зал. Томас остался один. Его руки дрожали, когда он снова приложил салфетку к носу. Красные пятна расплывались по белой бумаге, и он чувствовал, как где-то в груди вместе с болью разрастается злость — не на Элиан, не на кровь, а на самого себя.
Он опустился на стул, тяжело, будто вся сила покинула его тело. Лоб склонился к ладоням, дыхание стало резким. Кровь сочилась медленно, но не останавливала его мыслей. Они метались, рвались наружу.
Нельзя было показывать слабость. Никому. Даже ей. Особенно ей.
Он зажмурился, вдавливая ногти в ладони так, что почувствовал боль. Руки дрожали всё сильнее, но он выпрямился, как умел — привычно, через силу. В глубине души Томас понимал: если она увидела кровь, значит, уже слишком много узнала.
А значит, дальше — осторожнее. Намного осторожнее.
Когда Элиан вернулась на виллу, дом жил своей бурной, почти суматошной жизнью. Казалось, каждый уголок здесь дышал хаосом. Слуги суетились, помощники Каролины мелькали в коридорах с кипами бумаг, планшетами и коробками. В воздухе стоял запах духов, смешанный с ароматом кофе и свежей ткани — в гостиной раскладывали первые наброски костюмов для показа.
Каролина, в сиянии ламп и в окружении ассистентов, была похожа на генерала на поле битвы. В глазах её горел огонь, движения были резкими, уверенными, голос — властным. Она командовала без устали: корректировала макеты, утверждала сметы, требовала быстрее решить вопросы с прессой.
И всё же Элиан, взглянув на неё, заметила — за этим пламенем скрывалась усталость, спрятанная за густым слоем решимости. Она знала: Каролина теперь работала так, будто пыталась отгородиться от самой себя. От пустоты. От Рафаэля.
— Доброй ночи, — тихо бросила Элиан, проходя мимо, но её слова утонули в шуме и хлопотах.
Она поднялась к себе в спальню, плотно прикрыла дверь и опустилась на кровать. Мягкие подушки приятно охватили её спину, но внутри было неспокойно.
Мысли возвращались к библиотеке. К Жаку Ренье. К Томасу. К его сдержанности, к странной смеси силы и уязвимости в его глазах. Она видела его боль, слышала в голосе тень чего-то невысказанного, почти невыносимого. И то, как он держался, когда пошла кровь… Эта картина никак не отпускала её.
Сердце тревожно сжималось.
Она перевернулась на бок, глядя в окно, где над садом висела неподвижная ночь. И в этот момент на кровать легко запрыгнул котёнок. Мягкие лапки ступили по покрывалу, и он устроился рядом, свернувшись клубочком.
Элиан улыбнулась сквозь тоску и погладила его за ушком.
— Ты всё чувствуешь, да? — шепнула она.
Котёнок замурлыкал, словно соглашаясь.
— Я сама не понимаю, что со мной, — продолжила она вслух, тихо, будто боялась, что стены услышат её признания. — Он... Томас... такой странный. Он всё время держится на расстоянии, словно боится впустить кого-то ближе. Но когда он говорит… или даже когда молчит… я чувствую, что там, за его молчанием, целый мир. Мир, в который он никого не пускает.
Котёнок пошевелил ушами, приоткрыл глаза и снова зажмурился.
— И почему у него пошла кровь? — Элиан провела рукой по его шерстке. — Это было не похоже на случайность. Он сказал, что это давление, но... я не верю. У него всё внутри было как натянутая струна. Я боюсь за него. — Она замолчала и уткнулась лицом в подушку.
Несколько секунд она молчала, слушая собственное дыхание. Потом подняла голову и снова заговорила — теперь чуть громче, словно разговаривала не только с котёнком, но и сама с собой.
— Ты знаешь, он рассказал мне немного о своей семье. О том, что они ссорились, что мать болела… а отец ушёл. Я видела, как больно ему до сих пор. И всё равно он держится, будто обязан не показывать слабости. Будто это запрещено. — Элиан прикрыла глаза и прошептала: — Может быть, поэтому мне хочется быть рядом. Чтобы он не чувствовал себя таким одиноким. Мой отец ведь тоже ушёл. Майло всегда был с ним близок, а я... я осталась одна, когда мама умерла. И я не знаю, где бы я была, если бы не дедушка. Он вырастил меня. И, мне кажется, я понимаю Томаса, как никто другой.