Он выдохнул. Ни раздражения, ни иронии. Только усталость.
— Послушай, Каролина... Мне ничего не нужно. Я не знал, что Огюст внесёт это условие. Клянусь. Да, я был рядом с ним последние месяцы. Да, он говорил обо мне. Но я не просил... этого. Не планировал. Я...
— Не планировал жениться на мне во второй раз? — холодно перебила она.
Рафаэль замолчал. Затем тихо сказал:
— Нет. Но я и не переставал об этом думать.
Сердце Каролины сжалось. Глупо, бесконтрольно. Но сжалось.
Она отвернулась, подошла к окну. За стеклом лежал снег, как пелена забвения.
— Это неважно, — сказала она. — Всё это. Мы оба знаем, что завещание — ловушка. Он превратил мою жизнь в рычаг. Шантаж. "Дорогая Каролина, ты можешь всё — но только с мужчиной, которого ты бросила на алтаре." Великолепно.
— Почему ты ушла тогда? — вдруг спросил он. — До сих пор не понимаю.
Она резко обернулась.
— Потому что тогда мы ещё были детьми. И я испугалась. Потому что вдруг поняла, что если свяжу с тобой свою жизнь, потеряю своё имя, свою линию. Стану женой Рафаэля Брессона, а не Каролиной Леклер. Ты ведь всегда был таким — ярким, сильным, харизматичным. И я думала, что ты меня затопишь.
Он подошёл ближе. Остановился в полуметре.
— А теперь ты боишься, что я тебя не затоплю?
Молчание. Глубокое, тяжёлое, без победителя.
— Зачем ты приехал? — прошептала она. — Если не ради завещания?
— Потому что хотел увидеть тебя. Хотел понять, есть ли ещё что-то... между нами. Хотел выяснить, действительно ли всё, что мы когда-то чувствовали — выдумка. Или я просто идиот, который не отпустил.
Она хотела сказать «да». Хотела оттолкнуть. Но не сказала.
Он отступил. Сделал шаг к двери.
— Я не стану давить, — сказал Рафаэль. — У тебя есть три месяца. Если захочешь — поговорим. Если нет... Я не превращу твою жизнь в сделку. Это не моя игра.
Он вышел, не хлопнув дверью. Просто оставил её в комнате, полной осколков — и стекла, и гордости.
Каролина села на подоконник. Закрыла глаза.
Рафаэль Брессон.
Человек, чьё имя она когда-то писала в своих дневниках. Мужчина, которого выбрала. Мужчина, которого испугалась.
И теперь — он снова здесь. Как будто никогда и не уходил.
В это же время, в тишине гостиной, остались двое.
Дом будто выдохнул. Как после долгого напряжённого вдоха, когда больше нет сил держать лицо. Гул голосов, шаги на мраморе, щелчки застёжек чемоданов — всё это ушло, растворилось за парадной дверью. На вилле Леклер остались трое.
Но только двое сидели сейчас в креслах у старинного камина, в дальнем крыле, где пахло ветхими книгами и корицей — так пахли любимые сигары Огюста.
Майло сидел, раскинувшись, с одной ногой на подлокотнике кресла, будто не в фамильной гостиной, а на крыше заброшенного дома. Глаза его смотрели в огонь, но мысли были где-то за его пределами — в дыме, в тени, в голосах из прошлого.
Элиан, напротив, сидела тише. Плечи её были чуть напряжены, пальцы переплетены на коленях. Она не знала, куда деть взгляд. Смотрела то на Майло, то на пламя, то в никуда.
— Все уехали, — сказала она наконец.
— Ну конечно, — хмыкнул Майло. — Как только выяснилось, что им не досталась яхта, вилла и золото инков — любовь к предку закончилась.
Он говорил без злобы, как будто всё это уже давно прожил. Прожил и отпустил.
Элиан улыбнулась — слабо, грустно.
— Интересно, дед всё это предвидел? Что мы останемся… только мы?
— Возможно. Он был не дурак. Видел людей насквозь. Даже меня.
Молчание.
Пламя в камине треснуло — сухо, будто соглашается.
— Майло, — вдруг тихо сказала Элиан, — тебе правда всё это нужно? Дом. Деньги. Всё, что с этим связано?
Он посмотрел на неё. Не сразу. Медленно.
— Мне? Нет. Не в том смысле, в каком им нужно. Я не живу этим. Но когда ты годами слышишь, что ты — никто, что ты здесь случайно, что твоя жизнь — ошибка, ты начинаешь хотеть доказать обратное. Не ради денег. А ради себя.
Элиан кивнула. Понимающе. Она была одна из немногих, кто действительно слышал, когда он говорил.
— Я рада, что дед оставил тебе часть. Правда.
Он усмехнулся.
— Ты и правда была его любимицей.
— Наверное. Но... Видимо, этого оказалось недостаточно.
Она не заплакала. Уже нет. Слёзы были утром. Сейчас осталась только тонкая, выверенная пустота.
— Он знал, что ты не за наследством сюда приехала, — сказал Майло. — Ты приехала прощаться.
Элиан кивнула.
— А ты?
Он поднялся, подошёл к буфету у стены, налил себе бурбон. Повернулся с бокалом в руке.
— Я приехал посмотреть, что осталось. От дома. От него. От... нас. — Он сделал глоток. — И знаешь, что самое странное?