— Эли...
Она сделала шаг назад, покачнулась. На глаза мгновенно накатили слёзы, они скатились по щекам, оставляя влажные дорожки.
— Нет... — прошептала она. — Нет, это неправда.
И, не дождавшись ответа, резко развернулась и выскочила в коридор.
— Элиан! — Майло рванул за ней, но остановился в дверях. Его ноги будто приросли к полу. Он понял: догонять её бессмысленно. Каждое слово, что она услышала, уже вонзилось в её сердце, как нож.
Он снова зарычал — глухо, бессильно — и рухнул на колени посреди разгромленной комнаты. В груди рвалось что-то тяжёлое, невыносимое.
Селин бросилась к нему. Обняла за плечи, притянула к себе. Он не пытался вырваться, сил больше не было. Его тело содрогалось от ярости, боли и чувства вины. Чужой вины.
Он отказался от фамилии ради своего отца. Он всю жизнь думал, что дед вырвал его из семьи, как гнилой корень, из-за скандалов. Словно Дэниэл был недостаточно идеальным для того, чтобы быть Леклером. Но на самом деле он был убийцей.
— Всё... всё, тихо, — прошептала Селин, её голос дрожал, но она держалась. — Ты не виноват. Слышишь? Ты не он. Ты не твой отец.
Он тяжело выдохнул, уткнувшись лбом в её плечо. — Она всё слышала.
Селин гладила его по голове, её пальцы путались в его волосах. Она чувствовала, как его тело дрожит, как он сжимает кулаки до боли.
Майло замолчал, только судорожно дышал, словно задыхался. Слёзы не приходили — вместо них только огонь и пустота.
Селин прижала его крепче.
— Элиан поймёт. Может, не сразу. Может, ей нужно время. Но она поймёт.
Он вскинул голову, посмотрел ей в глаза.
— А если нет?
Селин выдержала его взгляд. Её лицо было близко, так близко, что он видел каждую каплю воды на её ресницах.
— Тогда ты всё равно будешь рядом, потому что вы всё ещё семья.
Майло сжал зубы, пытаясь подавить звериный рык внутри. Его руки опустились, и он позволил Селин удерживать себя, как якорь, как единственную точку равновесия в этом хаосе.
Комната была разрушена. Но, может быть, именно из этих осколков что-то новое начнёт складываться.
XXI Глава. Дэниэл Девенхарт
Элиан лежала, не шевелясь, словно кукла, забытая на постели. Ткань простыни сбилась в комок под её пальцами, но она этого даже не замечала. Глаза смотрели в одну точку на стене, и от долгого взгляда краска уже начала расплываться, превращаясь в мутное пятно.
Котёнок, будто чувствовавший её состояние, в который раз забрался на кровать, улёгся рядом и настойчиво ткнулся мордой в её плечо. Он терся, мурлыкал, вставал на лапы и снова садился, — но Элиан не реагировала.
Внутри было пусто.
Когда вчера слова Майло ударили её, они разломили что-то в душе пополам. Сначала был шок — такой сильный, что она не верила своим ушам. Потом пришли слёзы, и она плакала до тех пор, пока не иссякла каждая капля. А потом... всё исчезло. Осталась только глухая тишина.
Она пыталась вспомнить мать. Не лицо — оно давно стёрлось, осталось лишь смутное ощущение тепла. Она помнила руки, которые держали её, когда она была совсем крошкой. Помнила запах духов, смешанный с запахом яблок. Смех. Иногда он приходил во сне — лёгкий, звонкий, как колокольчик. Но чем сильнее Элиан старалась ухватиться за эти образы, тем быстрее они таяли, как утренний туман.
Тихий стук в дверь.
Элиан даже не повернула головы.
Через мгновение дверь приоткрылась. На пороге появилась Каролина. Она вошла осторожно, как будто её присутствие само по себе могло нарушить хрупкий покой.
— Элиан, — мягко позвала она.
Ответа не было.
Каролина вздохнула и вошла, закрыв за собой дверь. Подошла к кровати и присела рядом. Несколько секунд просто смотрела на кузину, потом протянула руку и погладила её волосы.
— Майло рассказал мне. Он сильно переживает за тебя, но боится заходить, — произнесла Каролина, но Элиан молчала.
— Знаешь, ты всегда всех поддерживаешь, — продолжила она негромко. — Даже когда сама в трудном положении. Ты улыбаешься, слушаешь, находишь слова... и рядом с тобой людям становится легче.
Элиан слегка моргнула. Голос Каролины разорвал вязкую тишину.
— А мне вдруг захотелось поддержать тебя, — произнесла Каролина. — Просто потому что ты этого заслуживаешь.
Элиан перевела взгляд на неё. В глазах — не слёзы, а усталость, почти болезненная.
— Я почти не помню маму, — наконец сказала она тихо, будто признание вырывалось с трудом. — Совсем. Дедушка забрал меня сразу, как только её не стало. Я была ребёнком... и всё, что помню — как меня увозят. А дальше — только эта вилла. Эти стены. Дедушка. И фамилия Леклер.
Она сжала пальцы на одеяле.
— Всю сознательную жизнь я прожила здесь. Но знаешь, я никогда... никогда не чувствовала себя одной из Леклеров.