Майло сидел в кресле у окна, ссутулившись, рюкзак стоял у его ног. Элиан устроилась рядом, руки сжаты на коленях. Они молчали уже добрых двадцать минут, слушая чужие шаги и шелест газет.
Первой заговорила Элиан. Её голос прозвучал тихо, почти неуверенно, но именно в этой неуверенности чувствовалась тяжесть.
— Знаешь… — она задержала взгляд на стекле, будто боялась встретиться глазами с Майло. — Я никогда не понимала, почему отец не забрал меня к себе. Когда мамы не стало, я ждала его. Каждый день. Сначала думала, что он приедет… что вот-вот появится. А потом… потом стало ясно, что этого не будет.
Она улыбнулась криво, печально, словно рассказывая чужую историю.
— Я думала, что это из-за того, что я… внебрачная. Что я была пятном на его имени.
Майло повернул голову к ней, смотрел внимательно, словно пытаясь подобрать слова, которые не разрежут её боль ещё сильнее.
— Эли, — сказал он хрипло. — Это не из-за тебя. Ты была всего лишь ребёнком.
Она чуть дернула плечом, будто отмахиваясь, но Майло продолжил, уставившись в собственные ладони:
— Несмотря на то, что отец был рядом со мной… мы всё равно не были близки. Он всегда жил своей жизнью. Голливуд, тусовки, интервью, скандалы. Женщины менялись быстрее, чем я успевал привыкнуть к их лицам. — В голосе Майло зазвучала горечь. — Мама не выдержала. Она любила его, но не могла жить рядом с человеком, который всё время убегал, врал и изменял. Они развелись.
Он сделал паузу, вдохнул и медленно выдохнул.
— Когда я был подростком, я считал его крутым. Живой легендой. Все смотрели на него снизу вверх, а я гордился тем, что он мой отец. Отказался от фамилии, как и он, стал Девенхартом. Но чем старше я становился, тем яснее видел: он — не кумир. Не легенда. Он просто… человек, который всю жизнь думает только о себе.
Элиан повернулась к нему, её глаза блестели в приглушённом свете.
— И всё же ты хочешь его увидеть.
— Хочу, — признался он, не отводя взгляда. — Потому что… я должен знать правду.
Она долго молчала. А потом тихо, почти шёпотом, задала вопрос, от которого в груди у Майло неприятно кольнуло:
— А если всё это действительно не ложь? Если он убил мою мать? Что мы будем делать тогда?
Майло поднял глаза к потолку, словно ища там ответ. Но его не было. Несколько секунд он боролся сам с собой, а потом опустил голову и честно сказал:
— Не знаю.
Эти слова повисли между ними тяжёлым грузом, но в то же время — освобождением. Майло не стал врать, не стал обещать невозможное.
Элиан посмотрела в окно. Самолёт медленно отрывался от взлётной полосы, уносясь в ночь. Она сделала глубокий вдох, словно впуская в себя воздух перемен.
— Знаешь, — прошептала она, — я боюсь не того, что мы узнаем правду. Я боюсь, что после этого нам придётся жить дальше.
Майло протянул руку и, поколебавшись, накрыл её ладонь своей.
Элиан сжала его пальцы в ответ, не оборачиваясь, но её губы дрогнули — то ли от сдержанных слёз, то ли от слабой, почти невидимой улыбки.
Где-то вдалеке объявили их рейс. Они молча пошли на посадку.
Салон был полон полусонных людей: кто-то кутался в пледы авиакомпании, кто-то склонил голову на плечо соседа, а в глубине ряда мерцали экраны планшетов, освещая усталые лица. Двигатели гудели ровно, гипнотизируя, превращая всё вокруг в вязкое ожидание.
Самолёт уже давно набрал высоту и теперь, скользя сквозь ночное небо, уходил в сторону океана. За окном — бесконечная тьма, где редкие облака походили на белые островки, плывущие в бездне.
Элиан сидела у иллюминатора. Лёгкий свет луны отражался в её глазах, делая их глубокими и задумчивыми. Она не отрывалась от этого мрачного вида — и в какой-то момент поняла, что смотрит не наружу, а внутрь себя.
Мама.
Она почти не помнила её лицо. Только запах — что-то мягкое, сладкое, будто ванильное молоко с примесью жасмина. И ещё ощущение рук, сильных и тёплых, когда та поднимала её на руки. Воспоминания были обрывками: смех в парке аттракционов, переливчатая мелодия колыбельной, которую она уже давно забыла. Всё остальное стёрлось, растворилось в годах, которые она прожила на вилле, в фамилии, которую так и не смогла назвать своей.
«Почему ты ушла так рано?» — думала Элиан, уткнувшись лбом в холодное стекло. — «И почему я осталась совсем одна, если у меня был отец?»
Ей было тяжело признавать: не только смерть матери отняла у неё семью, но и молчаливое предательство человека, который должен был стать защитой. Она всегда искала оправдания. «Наверное, он не мог… Наверное, его вынудили…» Но чем больше она взрослеет, тем труднее лгать самой себе.