— Мадемуазель Леклер, — раздался позади неё спокойный голос.
Она обернулась.
Жак Ренье стоял всего в нескольких шагах от неё. Его фигура — высокая, прямая, в длинном пальто глубокого тёмно-синего цвета — выделялась на фоне белого снега Альп. В его манере держаться было что-то властное, даже холодное, но улыбка, которой он встретил её взгляд, была почти мягкой. Почти.
— Вы ищете моего сына?
Элиан замерла. Неловкость и недоверие переплелись в её сердце. Она знала: этот человек — не тот, кому стоит открываться. И всё же он произнёс это так буднично, словно сам был частью этой сцены с самого начала.
— Я… я видела его. Но он уехал, и… — её голос дрогнул, и она ненавидела эту дрожь. — Я не успела…
Жак кивнул.
— Да. Я видел. И я знаю, куда он направился. — Он выдержал паузу, словно давая ей возможность отказаться от разговора. — Если хотите, я отвезу вас туда. Томас будет против, но, думаю, вы должны знать.
Элиан напряглась. Всё её нутро сопротивлялось. Жак Ренье внушал ей тревогу — не открытой враждой, но чем-то глубоко скрытым, холодной тенью, которая шла за каждым его словом. Она вспомнила рассказ Томаса… и всё же сердце стучало быстрее при одной мысли: "Увидеть его. Узнать правду".
Она колебалась. Но слишком сильно было желание быть рядом с ним, слишком невыносимо — остаться с пустыми руками.
— Куда? — тихо спросила она.
— В больницу, — ответил Жак. — Он поехал туда. Не бойтесь, мадемуазель. Вы сами увидите.
Его голос звучал почти по-отечески, но от этого ей стало ещё тревожнее. Всё же она сделала шаг навстречу.
Они сели в его машину.
Внутри пахло дорогой кожей и чуть уловимым ароматом сигар, хотя сам Жак в этот момент не курил. Он завёл двигатель, и машина мягко тронулась с места, погружая их в вечерний поток Женевы.
Элиан сидела прямо, руки её дрожали и теребили складки платья. Она чувствовала себя пленницей собственных решений: слишком легко было сдаться на его предложение, слишком просто — поверить. Но разве у неё был выбор?
— Почему в больницу? — спросила она, наконец нарушив тишину.
Жак бросил на неё короткий взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.
— Потому что мой сын иногда предпочитает хранить свои заботы в тайне. Даже от тех, кому дорог. — Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Но есть вещи, которые невозможно скрывать вечно.
Элиан почувствовала, как мурашки пробежали по коже. Она хотела спросить: "О чём вы говорите? Что с Томасом?", но слова застряли в горле. Её сердце предательски подсказало ответ ещё до того, как она решилась его произнести.
Они ехали молча. За окнами мелькали огни витрин, спешащие прохожие, трамваи. Женева была такой же, как всегда — чёткой, организованной, сдержанной, но в сердце Элиан нарастал хаос.
Когда машина свернула на аллею у больницы, её охватило ощущение, будто она пересекает невидимую границу. Всё, что было "до", оставалось позади, а впереди её ждала неизвестность.
Жак припарковал машину и обернулся к ней.
— Мы здесь. Я покажу вам.
Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. Или сожаление. На мгновение Элиан показалось, что перед ней не отец Томаса, играющий в свои игры, а человек, в котором всё же теплится слабый огонёк человечности.
Она не знала, верить ли ему. Но уже было поздно отступать.
Элиан глубоко вдохнула, расправила плечи и шагнула за ним в холодный свет больничного холла.
Больница встретила их запахом антисептика и приглушёнными голосами. Белые стены и холодный свет люминесцентных ламп словно поглощали любые эмоции, оставляя только сухое ощущение стерильности. Для Элиан каждый шаг по коридору становился всё тяжелее — сердце предательски билось, будто предвещало, что за дверью её ждёт то, к чему она совсем не готова.
Жак шагал впереди уверенно, не сбавляя темпа. Казалось, он знает каждый поворот, каждую палату. Его осанка была неподвижна, движения точны, и в этой уверенности было что-то, от чего у Элиан сжималось горло: словно он вёл её не к правде, а к приговору.
Они остановились перед дверью с маленькой табличкой, где были написаны лишь инициалы и номер. Жак обернулся, посмотрел на неё долгим взглядом.
— Он внутри. — Его голос прозвучал почти мягко, но в глазах не было тепла. — Вам лучше войти одной.
Элиан кивнула, чувствуя, как по коже пробежал холодный ток. Она не знала, чего ждать, но руки сами толкнули дверь.
В палате было тихо. Только равномерный ритм аппаратов нарушал тишину — их мерные сигналы создавали странную мелодию, похожую на удары сердца.