Но в тот миг, когда Каролина достигла центра подиума и подняла взгляд к залу, сверху послышался щелчок.
По плану в этот момент должен был начать падать искусственный снег.
Но вместо белых хлопьев на неё обрушился алый поток.
Красная краска хлынула с потолка, как дождь, пролившись на зал и подиум, но в первую очередь — на Каролину. Белоснежное платье в одно мгновение окрасилось в кровавые разводы, тонкие ручейки стекали по её волосам, по шее, по кристаллам, которые теперь отражали не свет люстр, а алый блеск.
Зал ахнул. Женщины вскрикнули, мужчины вскочили с мест, не понимая, что произошло.
Каролина стояла неподвижно, чувствуя, как дрожат её руки. Сердце стучало так, что, казалось, оно вырвется наружу. Воспоминание ударило, словно нож: кровь на белом платье, кровь на руках, кровь Велины в день помолвки.
Она хотела закрыть глаза, но заставила себя стоять прямо.
В этот миг среди гостей поднялся один из критиков — пожилой мужчина в безупречном костюме, известный своими резкими, но гениальными трактовками. Его голос разнёсся по залу:
— Браво! — сказал он, и зал замер. — Это… это символизм чистой воды! Белое платье, окроплённое алым — это Европа, это мир, который рождает красоту из трагедии. Это напоминание о цене, которую мы платим за искусство, за вечное стремление к совершенству!
Пауза. А потом — гром аплодисментов.
Толпа, ещё секунду назад в шоке, зашумела, начала вставать, хлопать, поднимать бокалы. Критики переглядывались, восторженно кивали. «Гениально!», «Провокация!», «Это войдёт в историю!» — слышалось со всех сторон.
Каролина стояла в центре подиума, залитая алым, и слышала овации. Её пальцы дрожали. Она пыталась удержать взгляд прямо, не выдать слабости. Но краска, стекающая по коже, напоминала ей о другом — о том вечере, о помолвке, о Вели́не, об алом, что не смыть никогда.
Она подняла подбородок чуть выше, словно бросая вызов самой судьбе.
В зале, среди гостей, Люк сидел, слегка откинувшись на спинку кресла. Его взгляд был прикован к Каролине, а на губах сияла хищная полуулыбка.
Рафаэль сжал кулаки, а на его скулах заиграли желваки — он знал, кто это сделал. И точно знал, что теперь будет рядом с Каролиной, даже если она продолжит его отталкивать.
В этот миг Селин, сидевшая в первом ряду рядом с Майло, склонилась к нему и шепнула:
— Это часть показа?
Майло покачал головой, его глаза были напнапряжены.
— Нет. Здесь что-то не так.
Каролина же оставалась в центре, и весь мир, казалось, смотрел на неё — сильную, но в крови.
И только она одна знала, сколько сил стоит сейчас стоять прямо.
XXV Глава. Шале у озера
Тёплый субботний свет мягко ложился на окна женевской виллы, разливаясь по комнатам золотистыми полосами. Всё выглядело спокойно — слишком спокойно для той бури, что скрывалась внутри Каролины. Прошло несколько дней с момента показа, и весь мир, казалось, говорил только о нём. Газеты, журналы, блоги, телевидение — везде восторг, овации, «революция вкуса», «событие десятилетия». Дом Leclerc вновь стоял на пьедестале. Но для Каролины этот пьедестал ощущался холодным, как мрамор надгробия.
Она всё ещё чувствовала на коже липкий след алой краски, слышала в ушах гром аплодисментов, под которыми её унижали, а она — улыбалась. Даже личный психотерапевт, к которому она обращалась, казался бессильным. Слишком глубоко проросли трещины. Слишком сильной стала паранойя. Люк не отступал: его тень падала на каждый её день. Его улыбка, как нож, сидела в памяти. Он был рядом всегда — в звонках, в случайных встречах, в намёках. Он хотел её подпись. Он хотел, чтобы она сдалась.
А Рафаэль… Его звонки и сообщения она безжалостно игнорировала. Она даже приказала охране не впускать его на территорию виллы. Она не знала — злилась ли на него, боялась или просто не могла вынести ещё одного удара от того, кому когда-то позволила себе довериться. Даже если ненадолго. Всё смешалось. И она выбрала тишину.
Этим утром она стояла перед зеркалом, держа в руках пузырёк с антидепрессантами. Пальцы дрожали. Отражение в зеркале казалось чужим: бледное лицо, усталые глаза, холодная маска, застывшая на её губах. Две таблетки давно перестали помогать. Две — были каплей в океане пустоты. Она высыпала на ладонь целую горсть.
Несколько секунд она позволила себе обдумать. Несколько секунд тишины, где в голове звенело лишь одно: «А если так будет легче?»
И вдруг — стук в дверь. Голос Элиан, тихий, но настойчивый:
— Каро?
Каролина резко вздрогнула, будто очнулась от наваждения. Сердце болезненно толкнуло грудную клетку. Она посмотрела на ладонь, на белые таблетки — и быстро высыпала их в раковину, включила воду, смыла всё без остатка. Пузырёк — в мусорное ведро. Дыхание сбивалось, но шаги в коридоре были всё ближе. Она вытерла ладони, вышла из ванной и открыла дверь.