И теперь он знал точно:
Наследство — не доля. Наследство — это выбор.
И выбор, возможно, уже сделан. Только не им.
Майло вынырнул из теней прошлого — прямо в хрустящую свежесть альпийского воздуха. Он ехал наугад, взял старую машину из гаража, оставил сообщения без ответа и отключил все уведомления. Только ноутбук, флешка, та самая папка, которую вручил Клеман — и дорога, вымощенная снегом и мыслями.
На краю одного из горных перевалов, среди белизны, словно вырезанной из швейцарской рекламы, притаилось крошечное кафе. Бревенчатое, с патио, запорошенным снегом, и окнами, за которыми тускло мигал огонь.
Внутри пахло корицей и деревом, играл старый джаз, и никто не смотрел на тебя дольше необходимого. Майло выбрал угол, где спина к стене, а экран — вне прямого угла посторонних глаз. Он вытащил ноутбук, вставил гарнитуру и снова окунулся в цифровое сердце наследства.
На экране загорелся логотип Leclerc Innovations — тонкое пересечение двух золотых колец, обрамляющих пиксельное сияние. Под ним — слоган: «Будущее, что носится на пальце».
Он начал рыться в корпоративной структуре. Продукты компании были необычны: цифровые ювелирные изделия, соединяющие эстетику высоких украшений и новейшие нейроинтерфейсы. Это были не просто кольца, кулоны или часы — каждый элемент был «умным», способным хранить данные, подстраиваться под владельца, реагировать на его эмоции, пульс, мысли. Некоторые украшения даже соединялись с биометрией и служили ключами — к домам, счетам, закрытым системам.
Но были и серые зоны.
Майло наткнулся на странную цепочку — отдел «Лаборатория V», финансируемый лично Огюстом через независимый траст. В архивах — заказы на материалы военного назначения, закупки у сомнительных подрядчиков и «консультации» по миллионы евро. Майло нахмурился. Всё выглядело слишком подозрительно.
Он пролистывал страницы, пока не наткнулся на фразу:
"Проект CALYX: пробный цикл интеграции сознательных реакций. Доступ ограничен."
Что это значило? Искусственный интеллект, управляемый украшением? Или — украшение, которое учится думать?
Он собирался погрузиться глубже, когда рядом мелькнуло движение — лёгкое, как ветер. Девушка.
— Извините, — её голос был мягким, с хрипотцой, как будто она долго смеялась на морозе. — Не против, если я присяду? У окна все места заняты.
Майло оторвал взгляд от экрана. Она была в белоснежном горнолыжном костюме, светлые волосы выскальзывали из-под капюшона, а глаза — карие, насмешливые — будто всё знали, но молчали из вежливости.
— Конечно, — сказал он, кивнув. — Только я немного... занят.
— Отлично, значит — самое время немного отвлечься. — Она улыбнулась. — Селин.
— Майло.
Он закрыл папку с проектами, но ноутбук оставил включённым. Она бросила мимолётный взгляд на экран — слишком беглый, чтобы быть подозрительным. Или слишком точно рассчитанный, чтобы казаться беглым.
— Вы местный?
— Нет, — Майло слегка растерялся. Несмотря на всю его дерзость, он не привык общаться с симпатичными девушками, которые сами подсаживались к нему за столик. Он был красив: широкие плечи, голубые глаза, бледная кожа, но он совершенно не знал, как всем этим пользоваться. Обычно женский интерес угасал сам, когда они узнавали, что он больше не Леклер. В последнее время он привык общаться исключительно с монитором или самим собой, поэтому слегка несвязно произнёс, — ... Семья… здесь есть дела.
— Семейные дела? — заключила она, будто помогая ему поймать мысли, — Значит, у вас всё сложно.
Он усмехнулся.
— Прозвучало так, будто ты сама бежишь от чего-то.
— Нет-нет, я просто хотела поддержать разговор. Допустим, мне нравятся мужчины, которые умеют пить кофе, не делая селфи.
Она заказала латте с ванилью и круассан. Вела разговор легко, будто они не в горах, а в парижском баре. Флирт был тонким, изящным, с легкой театральностью. Селин спрашивала про «чем ты живёшь?», но не требовала ответов. Она кивала, смеялась в нужных местах, задавала вопросы, в которых не было прямого интереса — и потому он не настораживался.
Майло начал расслабляться, даже мелькнула мысль, что ей бы не помешало остаться ещё на кофе.
Но когда он вернулся из уборной спустя десять минут, её уже не было.
Стол был чист. Круассан — нетронут. Только боковая дверь слегка покачивалась от сквозняка.
Он сел обратно. И тут сердце ударило чаще. Он опустил руку в карман. Затем — во внутренний. Потом начал обыскивать рюкзак, молча, быстро, почти зло.