Она медленно опустилась в кресло у письменного стола деда, стараясь унять дрожь в пальцах. Тьма прохода, едва приоткрытая, всё ещё была у неё за спиной, как когда ты затылком ощущаешь чьё-то пристальное внимание.
Впервые с начала всей этой истории она позволила себе подумать не о том, что эта загадка — игра, интеллектуальный каприз деда, очередной способ сказать "Я всё ещё вами управляю". А о том, что всё было совсем иначе.
А что, если это не игра?
А если это — завещание?
Оставленное не всем. Только мне?
Элиан закрыла глаза, и перед ней всплыло лицо Огюста — не официальное, не фотопортретное, а то самое, из детства: когда он сидел в саду с чашкой кофе, в рубашке с закатанными рукавами, слушал, как она читает ему про Беккета, и вдруг тихо сказал: «Сила не в знании. А в том, что ты с ним делаешь».
Теперь она поняла, что он имел в виду.
Элиан прикрыла глаза, словно обдумывая. Она хотела поделиться своей находкой, но не знала, правильно ли это. В конце концов, спускаться одной и бродить по тайным проходам было действительно небезопасно. Тем более после той ночи, когда свет во всём доме внезапно погас. Кто-то мог знать о тайных проходах. И это пугало. Элиан открыла глаза и ещё раз взглянула на дверцу шкафа, скрывающую тайный проход. И приняла решение. Довериться Майло.
Она поднялась с кресла и почти побежала в его комнату, постучалась несколько раз, никто не открыл. Прислушалась — тишина.
В голове закралась мысль, возможно, он сейчас на кухне, ворует вино, как обычно. И, не раздумывая, она пошла по коридорам.
Кухня была залита мягким светом от лампы под потолком — приглушённым, почти интимным, как в позднем кафе, где не подают ужин, но всё ещё разливают вино. Элиан ступала бесшумно, босыми ногами по каменным плитам пола. Она слышала голоса ещё с коридора — мужской, ленивый, чуть насмешливый, и женский, напряжённо-сдержанный. Слова шли неторопливо, как шахматная партия на низком тоне.
— …этот кто-то знал, что после смерти деда, все ключи будут храниться в ключнице. Когда я проверяла её, там не было ключа от винного погреба, — говорила Каролина, и в её голосе слышалась усталость. — Я спрашивала у Арно. Знаешь, кто последний интересовался ключницей? Элиан.
— Эли? — переспросил Майло.
— Она. И с тех пор я не могу быть уверена, что она не искала что-то… своё. У неё вечно вид, будто она что-то знает, но не говорит. А потом — случайности. Разбитая статуэтка. Вскрытый сейф в кабинете. Всё это начинает складываться в узор.
— Ты думаешь, она что-то скрывает? — без явной эмоции спросил Майло. — Или просто ей не доверяешь?
— У меня нет оснований доверять ей. Она всегда была… как будто почти одна из нас. Но не до конца. Ни крови, ни акций. Только тень. Но всё же дед любил её даже больше, чем ювелирный дом.
Элиан стояла как вкопанная. Вены в висках отозвались пульсацией. Что-то холодное и вязкое поднялось от желудка к горлу — не страх, не злость. Печаль. Обидная, глухая, липкая.
Она знала, что Каролина никогда не воспринимала её по-настоящему. Ни в детстве, ни теперь. Но почему-то надеялась, что Майло... Ну хоть он. Он ведь говорил — в одной лодке. Он ведь тоже не вписывался в этот холодный мир фамильных вин, фамильных портретов и фамильных манипуляций. Он ушёл, он бросил имя, бросил всё. Но, как ни странно, именно это делало его частью Леклеров сильнее, чем бумажная принадлежность.
Он мог отказаться.
А Элиан — никогда не имела права выбирать.
Она не стала дослушивать. Пятясь, словно в страхе спугнуть себя, она отступила в темноту коридора, прокравшись обратно в холл. Каждый её шаг отдавался в груди не звуком, а эхом обиды. Она выскользнула наружу — на веранду, где ночной воздух был ледяным, как звон бокалов на похоронах. Где дышалось легко, но жить хотелось меньше.
Она села на ступени, подогнув под себя ноги, и уставилась в темноту сада. Где-то в тумане слышался крик ночной птицы, и он показался ей знакомым, почти человеческим.
«Зачем ты туда пошла?» — могла бы спросить Каролина, если бы узнала.
«Почему не сказала?» — мог бы спросить Майло.
А она бы уже знала, как ответить:
Потому что это — только моя тайна.
Потому что вы — Леклеры по крови. А я — нет.
Дед знал это. Дед чувствовал. И всё равно оставил ей карту. Значит, не случайно. Значит, для неё была своя тропа. Своя дверь. Свой проход — в прошлое, в истину, в сердце тайны.
И она не откроет его им. Ни Каролине. Ни Майло. Никому из них.
Она подняла взгляд, как будто прогоняя собственную слабость, и посмотрела перед собой с иным лицом. Тихая, упрямая, упрямо тихая. С этого момента у неё не было родни. Не было «мы». Не было «доверия». Только дорога. И цель. И тишина за деревянной панелью в кабинете.