Разблокировала.
Люк.
Сорок один пропущенный вызов.
Она не слушала ни одного. Не потому, что не хотела. А потому что боялась услышать: «Прости, Каро. Я был занят». Или, хуже — «Я подумал, что тебе сейчас не до меня».
Глупо, но именно это и резало по живому.
Она ведь просила его приехать.
Никогда не просила о помощи — только раз. Один.
Но он не пришёл.
А теперь? Теперь его голос нужен был не для упрёков. А чтобы доказать, что она всё ещё не одна в этом фарсе.
Каролина провела пальцем по экрану, открывая заметку — черновик письма, которое так и не решилась отправить.
«Люк, ты ведь знаешь, я не позволила бы вмешаться в нашу жизнь, если бы был другой путь.
Я собиралась всё рассказать. Ты должен был услышать это от меня, не из проклятых таблоидов.
Мне нужно было только, чтобы ты приехал. Хотя бы на час.
Чтобы сказать тебе, что это не измена. Это — ловушка.
Условия, чёрт возьми. Игры, которые начали без меня.
Мне не дали выбора.
Или дали — между тобой и домом.
Я хотела выбрать тебя.
Но, Люк, я — Леклер.
И Огюст знал: я всегда выберу дом. Даже если он меня разрушает».
Каролина сжала планшет. Ей казалось, что если ещё немного — он треснет под пальцами. Сердце колотилось, словно что-то внутри неё билось о стены. Не от злости — от боли.
Потому что это было несправедливо.
Потому что всё, чего она добивалась, всё, что строила годами, — её бренд, её имя, её голос — теперь затерялось в грохоте чужих заголовков.
"Каролина — кукла в спектакле Леклеров."
"Каролина — невеста по контракту."
"Каролина — пустая оболочка власти, переданной по крови, а не по заслугам."
Как же им всем удобно забывать, кто вложил силы, чтобы удержать бренд на вершине.
Как удобно говорить, что она всё получила по фамилии.
И как быстро все забыли, что даже в детстве, когда другие наследницы играли в куклы, она стояла на фабрике — среди золы, металла и тишины.
Каролина подошла к зеркалу.
Увидела своё отражение — выверенное, холодное, красивое до жестокости.
Шёлковая сорочка — идеально выглажена.
Кожа — безупречна.
Глаза — без следов сна.
А внутри — трещина.
Та, что возникла не сегодня. Она начала расти давно — когда родители погибли в авиакатастрофе, а дед впервые сказал:
«Девочка, фамилия — это не платье. Это броня. Научись носить её с достоинством».
И она училась.
Теперь же, глядя на себя, Каролина чувствовала: броня проржавела. А внутри — всё ещё та девочка, которая хотела, чтобы хоть кто-то выбрал её, не фамилию. Чтобы Люк приехал. Чтобы сказал, что всё это — ничего не значит, пока они вместе.
Но он не приехал.
И теперь, когда Рафаэль должен был стать «официальным лицом» её помолвки — игра стала слишком реальной. Она винила его, хотя знала — это не он позвал прессу. Не он придумал это завещание. Но именно он оказался рядом, когда Люк исчез. Именно с ним её сфотографировали. И именно он станет первым, кого обвинят.
Её выбор был сделан, как только Огюст подписал бумаги.
Я выберу дом.
Да, даже если он уничтожит всё, что осталось от неё.
Даже если сожжёт её репутацию, её любовь.
Даже если она навсегда останется одинокой женщиной в чёрном, среди драгоценных камней, блеска витрин и статей, написанных чужими руками.
Каролина легко подхватила с тумбочки пузырёк с антидепрессантами, выпила две таблетки, медленно вернулась к кровати и легла, не раздеваясь.
На груди лежал планшет, мерцавший последним непрочитанным сообщением от Люка.
Сквозь тонкое стекло хрустальной люстры она видела своё отражение — и не узнавала себя.
"Ты ведь знал, дед, — прошептала она в пустоту. — Знал, что я выберу. Потому и сделал так. Потому и поставил меня перед фактом".
Ответа не было.
Только утро, всё ярче ползущее по склонам Альп,
и беззвучная боль в горле от того, что слово "любовь"
не выдерживает фамилии Леклер.
•••
Ресторан стоял на обрыве, словно зависший между небом и горным безмолвием. Узкая дорога к нему вилась вдоль склона, скрытая снегом, а само здание с панорамными окнами было больше похоже на галерею, чем на место для обеда. Белый мрамор, холодный минимализм, приглушённые серые стены. Здесь не было случайных посетителей. Только те, кого знали по именам — и по состоянию.
Каролина вошла без слов.
Ветер играл с подолом её чёрного шёлкового платья, чуть взметнув ткань у ног. Пальто она оставила в машине у личного водителя — платье облегало фигуру, как вторая кожа. Лаконичный платок из чёрного шёлка скрывал волосы, лишь две светлые прядки обрамляли лицо, крупные тёмные очки заслоняли глаза. Она не шла — скользила, как чёткий штрих в безупречно выстроенном кадре. Как будто могла раствориться, если её никто не узнает.