Рафаэль уже ждал её — у дальнего стола у окна. Серое пальто было расстёгнуто, и под ним виднелся чёрный свитер, подчёркивающий линии его плеч. Он курил — нервно, короткими затяжками. Увидев её, не встал. Только слегка приподнял брови.
— Твоя параноидальная конспирация всё же дала сбой, — бросил он. — На подъезде я видел двух фотографов. Один в лыжной шапке.
Каролина сняла очки. Взгляд был стальной, сдержанный, холодный. Она присела на край стула, не касаясь спинки.
— Это ведь ты, — сказала она, не дожидаясь меню, воды, слов вежливости. — Ты слил информацию. Кто ещё мог это сделать?
Рафаэль замер.
Секунда — и в его лице вспыхнула злость, та самая, что сдерживалась годами воспитания, тысячами часов на встречах, миллионами, заработанными на дипломатичности.
— Ты серьёзно? — Он откинулся на спинку кресла. — Я?
— А кто ещё? — голос Каролины звенел, как тонкое стекло на грани трещины. — Кто из всех, кто знал о завещании, получил бы выгоду? Мне эта публикация разбивает бизнес. А ты — только выигрываешь. Имя, статус, жених ювелирной империи...
— Ты думаешь, я из тех, кто влезает в таблоиды ради пиара? — прорычал он. — Ты забыла, кто я?
— Ты — Брессон, — отчеканила она. — И если ты считаешь, что это уже делает тебя неприкосновенным…
— Это делает меня человеком, который не нуждается в грязных методах! — Рафаэль поднялся с места. Его голос был ровным, но в нём пульсировала ярость. — Ты обвиняешь меня без доказательств. На глазах у всех. Думаешь, это поможет тебе спасти лицо?
Каролина ответила молчанием.
— Или, может, — продолжил он тише, — ты просто не можешь поверить, что тебя продали — твои же родственники. Любой из тех, кто был на оглашении завещания.
Она сжала руки в замок. Бледные пальцы дрожали.
Губы прикусаны.
Слова рвались, как изломанные нити.
— Если ты правда считаешь меня предателем, — тихо сказал Рафаэль, — зачем пришла?
Каролина отвела взгляд. Прямо за окном — снежная равнина, раскинувшаяся под голубым небом. И капли воды на стекле от недавнего таяния. Она смотрела туда, будто спасение было где-то там — в этой белизне, не в реальности.
— Потому что... — она вздохнула. — Потому что хотела верить, что это не ты. Что хотя бы ты остался честным в этом цирке.
Рафаэль посмотрел на неё с новым выражением. Злость схлынула, уступая место удивлению — почти мягкому.
— Что ж, — медленно проговорил он. — Это почти... трогательно.
Каролина улыбнулась, но глаза её оставались пустыми.
— Я перегнула, — сказала она. — Знаю. Просто… всё рушится. Репутация, бренд. Я не успела сказать Люку правду, а теперь всё выглядит так, будто я предала его ради фамилии. Хотя всё наоборот. Я…
Она осеклась.
И это «я» вдруг прозвучало так уязвимо, что Рафаэль сел обратно. Молча, без пафоса. Просто сел — ближе, чуть ближе, чем раньше. Посмотрел на неё — не как на союзницу в сделке, не как на наследницу, даже не как на женщину.
А как на человека, который рушится — и не даёт себе упасть.
— Я не хотел быть частью этого спектакля, — тихо сказал он. — Но мы оба оказались на сцене. Без сценария. Без права выйти.
Каролина кивнула. Сняла платок — впервые позволив себе быть неидеальной. Волосы выбились из формы, легли мягко, живо. Её лицо стало настоящим. Не для камер. Не для журналов.
Для него.
Рафаэль налил вина.
— Выпьешь?
— Да. — Её голос дрогнул. — Только если ты первый. Вдруг оно отравлено.
Он усмехнулся.
— Если бы я хотел тебя убить, выбрал бы способ поизощрённей, — парировал Рафаэль, разряжая обстановку и поднимая бокал, — За тех, кого загнали в роль. И кто всё ещё помнит, кем был — до этого фарса.
Они выпили молча. Вино было терпким, глубоким, почти горьким.
Как выбор.
Как фамилия.
Как цена, которую они оба платили за то, чтобы остаться частью того, что им давно не принадлежало.
За обедом снова стало спокойно.
Каролина сидела напротив Рафаэля за белоснежной скатертью, на которой стояли тонкие бокалы с вином и тарелки с изысканными блюдами, которые они почти не тронули. Горный воздух скользил внутрь ресторана сквозь приоткрытые стеклянные двери, смешиваясь с ароматом оливкового масла, подрумяненного хлеба и лёгких духов Каролины.
Рафаэль говорил негромко, уравновешенно, словно обтачивал каждое слово.