— Спасибо, Томас, — тихо сказала она. — За то, что не спрашиваете, зачем мне всё это.
— А если я всё таки спрошу? — с лёгкой насмешкой отозвался он, вставая со стула и подходя ближе. — Вдруг мне просто очень интересно, зачем внучке Огюста Леклера понадобилось лезть в подземелья, которых, как считают многие, вообще не существует?
— Тогда… скажу честно. Мне нужно знать. Всё. О семье. О себе. О том, что скрыто. Я чувствую, что ключи — где-то там. В тени.
— Вы говорите, как человек, который уже принял решение.
— Так и есть.
Он задержал взгляд на ней. В этом взгляде было нечто большее, чем простое любопытство — уважение. Признание силы. Или, может быть, понимание одиночества, которое скрывается под твёрдой маской.
— Если уж перешли к доверию и тайным ходам… — сказал он, сдерживая улыбку, — может, пора и на "ты"?
Элиан чуть заметно улыбнулась — впервые за долгое время. Словно маленький луч света прорезал её внутреннюю тьму.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Ты мне поможешь, Томас?
— Конечно. Только пообещай: когда будешь готова — не отступишь. Внизу ты можешь найти не то, что хочешь. А то, что не сможешь забыть.
— Я не боюсь. Не настолько, чтобы убежать.
— Тогда мы начнём, как только ты вернёшься из Нью-Йорка. Я подготовлю всё необходимое: фонари, карту, верёвки — если понадобится.
— Верёвки? — переспросила Элиан с легкой иронией.
— В подземельях таких семей, как Леклер, всегда пригодится верёвка, — ответил он с непроницаемым лицом. — Мало ли, что там скрывается.
— Очень обнадёживает, — хмыкнула Элиан.
Они переглянулись. И в этой короткой тишине возникло хрупкое, но крепкое согласие. Договор. Союз. Без фамилий, без иерархии, без лжи.
Уже выходя из библиотеки, Элиан оглянулась. Томас вновь вернулся к своему столу и поднял голову, как будто чувствовал её взгляд.
— Томас… — сказала она, — спасибо тебе. Правда.
— Пока не за что, — ответил он. — Ты куда смелее, чем сама думаешь.
Она кивнула, не зная, что сказать. И ушла.
Уже в машине, когда утреннее солнце медленно поднималось над деревьями, окрашивая мир в золотисто-серебряные тона, Элиан посмотрела в зеркало заднего вида. В отражении — всё та же девушка. Тонкая, настороженная, с упрямыми глазами. Но что-то в ней уже изменилось.
Она знала: всё, что будет дальше — изменит не только её жизнь. Но и саму историю фамилии, которую она никогда не выбирала.
•••
Комната была залита утренним светом, он струится через высокие окна, разливаясь по мраморному полу и отражался в стеклянных витринах с семейными реликвиями. Воздух пах утюженной тканью, лёгкими духами и чем-то стальным, неуловимо острым — предчувствием разъезда.
На небольшом подиуме, среди клубков нитей и булавок, стоял Майло — босиком, в одних тёмных трусах, с непокорными прядями на затылке. Он высокий, слишком высокий для привычного покроя, и портной, маленький седовласый француз с заострённым носом и метрической лентой на шее, обходил его с ворчанием, будто вел бой с тканью и телосложением одновременно.
— Mon Dieu… comme je vais faire ça en un jour? C’est un gratte-ciel, pas un homme! — бормочет он, прищуриваясь, будто хочет разглядеть Майло в уменьшенном масштабе.
Элиан сидела в мягком кресле у окна, отвернувшись. Пальцы сцеплены в замок, взгляд упрямо устремлён в одну точку — туда, где на стене висит старый портрет Огюста в парадном костюме. Она краснеет. Не потому что впервые видит полуголого мужчину — в конце концов, у неё была старшая школа, тренажёрные залы, бассейны, — но потому что этот мужчина — её брат. По документам. По наследству. И всё равно он остаётся странным, непривычным элементом в её и без того шаткой реальности.
— Обязательно ли мне лететь в Нью-Йорк? — спрашивает она, не поворачивая головы. Голос тихий, но в нём — твёрдость.
Майло усмехается. Он не смотрит на неё, продолжая стоять, как манекен под уколами иголок.
— Теперь это и твой семейный долг, сестричка.
Элиан вздрагивает. Слово «семейный» колет её сильнее, чем булавка. Вспоминается глухой голос Каролины в тишине кухни: «Я ей не доверяю». Тон не был ядовитым — скорее, холодным, как медицинский нож. Констатация. Решение. Приговор.
Дверь распахивается резко — так, как умеет только Каролина. Ни секунды колебания, ни намёка на нерешительность. Она входит, будто владеет не только комнатой, но и воздухом в ней. На ней светло-серый шёлковый брючный костюм с чёткими линиями — гладкий, как лезвие. Волосы уложены безупречно, губы — оттенка пыльной розы. Сумка на длинной ручке, каблуки глухо стучат по паркету.