Он замолчал. Возможно, не знал, что сказать. Или не считал нужным.
— Ладно, Каро, мне пора, важный звонок. Напиши, как всё пройдёт. И… будь осторожна. Ты знаешь, какая у тебя семья.
Она отключила связь первой. Без прощаний. Без обещаний.
Телефон остался в её руке ещё на секунду, прежде чем она положила его на мраморную полку. В ванной почти не было пара — дом был слишком стар, чтобы держать тепло, и слишком гордый, чтобы в этом признаться. Она вошла в воду, позволяя телу погрузиться, пока пена не закрыла плечи. Горячее обволакивающее тепло не могло растопить ту пустоту внутри, но временно её укрощало.
Где-то внизу хлопнула дверь. Вероятно, прислуга. Каролина не пошевелилась.
В этот момент она чувствовала себя странно раздвоенной. Девушкой, владеющей брендом, командой, миллионами — и девочкой, которая осталась одна в этом холодном доме, когда погибла её семья.
Ей не было одиноко в классическом смысле — рядом всегда были люди, звонки, собрания, интервью. Но не было никого, кому можно было бы позвонить и сказать: Мне страшно. Я устала. Я не хочу доказывать, что достойна всего этого.
Она и сейчас этого не сказала.
Снег за окном продолжал падать. Безмолвно, безжалостно — идеальное зеркало её жизни. Чистый. Без следов. Без тепла.
Она закрыла глаза и погрузилась в воду с головой.
•••
Сумерки медленно опускались на Альпы.
Ночь на вилле Beaumont была тиха, но тишина эта не была мирной — скорее, настороженной. Дом, как старый пёс, знал, что кто-то идёт, чувствовал на лапах вибрацию чужака. Он не лаял, но и не спал.
Снег хрустел под тяжёлыми ботинками. Майло поднимался по склону, освещённому редкими фонарями, будто шёл по сцене, на которой его никогда не ждали. На нём была тёмно-зелёная парка с рваными рукавами, в кармане торчала скомканная шапка, за спиной — брезентовый рюкзак, потертый, как и его прошлое.
Он подошёл к боковому входу. Парадная дверь, конечно, была закрыта. Охранная система — модернизированная, дорогая, как всё у Леклеров. Он усмехнулся — с тем самым выражением, которое в юности бесило деда:
— Ну, здравствуй, пафосная старушка, — сказал он, обращаясь к вилле.
Он достал старенький планшет, вытер экран о рукав, подключился к Wi-Fi — пароль, конечно, не поменяли с 2019-го: ChateauAugust1931. Через пару минут — щелчок. Дверь сдалась, не без гордости. Он вошёл, не потрудившись даже стряхнуть снег с ботинок.
— Даже сигналка не визжит. Старик, ты либо слишком доверял мне, либо по-прежнему считал меня слишком ничтожным для угрозы, — сказал Майло в темноту.
Внутри было тепло. Слишком. Как в гостинице для дипломатов. Просторные холлы, антикварные люстры, портреты мертвецов с важными лицами. Всё это раздражало его с детства.
Он быстро нашёл кухню. Там пахло корицей, дубом и строгим шиком. Кто-то недавно готовил глинтвейн. Или просто подогревал атмосферу — ведь Каролина уже здесь. Да и младшая сестричка, очевидно. Он открыл винный шкаф, вытащил бутылку бургундского, закатал рукава.
— Надо же, Romanée-Conti. Ну, если ты мне не оставил ничего, дед, — сказал он, откупоривая бутылку, — я хотя бы напьюсь на твоей территории.
Он пил из бокала, как из чашки — не театрально, а с намерением. Потом нашёл камин в малой гостиной, сел на пол у огня, вытянул ноги в насквозь промокших ботинках. Из рюкзака достал потёртый MacBook.
Пальцы застучали по клавишам — быстро, как будто он взламывал не систему, а прошлое. Он знал: дед был цифровым маньяком. У него был закрытый сервер в доме. Майло знал, как искать.
— Если здесь есть скелеты, я найду их. В цифровом виде, разумеется, — бормотал он, улыбаясь уголком рта.
На экране замелькали каталоги: «архив OG», «завещание 2022», «версия_последняя_окт_24», «личное/закрыто/Дэниэл». Он прищурился.
Интересно.
Папка не открывалась — нужен был пароль. Он попытался ввести DanielLeclerc, потом Elyan1996, потом — Malheur, что по-французски означало "беда". Всё — мимо. Он откинулся на подушку.
Завтра, значит. Завтра дедушка Огюст скажет, зачем меня вообще позвали.
Он закрыл глаза, чувствуя, как вино мягко растекается по телу. Тепло от камина, потрескивание дерева — всё это было почти уютно. Почти.
Каролина где-то наверху — наверняка уже в идеальной шелковой ночной рубашке, с идеальной причёской даже во сне. Она — лицо дома, гордость фамилии. Она — продолжение легенды.
А он — ошибка системы. Даже не носит больше фамилию Леклер. Сам отказался, когда отец был изгнан.
Он помнил всё — как дед отворачивался от отца на семейных ужинах, как мать уходила в себя, как сам Майло рос с убеждением, что родился не там. Не та кровь, не та страна, не та судьба.