Она посмотрела на него внимательно. Не с жалостью — с пониманием. Потом встала, подошла ближе, протянула руку.
— Попробуй молоко. Оно не решит всё. Но поможет пережить эту ночь.
Он взял кружку, отпил, скривился, но не отдал. И добавил:
— Ты странная, Элиан. Тихая. Но как будто всегда знаешь, что ищешь.
Она кивнула.
— Я не знаю, что оставил мне дедушка. Но если в этом доме есть правда — я её найду. Даже если она никому не понравится.
— Тогда мы с тобой в одной лодке, — сказал Майло, возвращая кружку. — Хотя, учитывая мою репутацию, нам точно не доверят вёсла.
Они оба улыбнулись. Немного. Почти нечаянно.
Пламя в камине тихо обняло полено, снег за окном продолжал падать. Дом дышал — теперь чуть тише. Будто признавал, что среди этой троицы всё же осталось что-то похожее на родство. Или хотя бы на общее прошлое.
Пламя в камине догорало лениво, будто устав от собственной яркости. Поленья потрескивали всё реже, как замедляющееся сердце старика, которому больше нечего сказать. Комната была наполнена мягким янтарным светом — единственным тёплым пятном в огромной и холодной вилле Beaumont, где даже стены, казалось, помнили слишком многое.
Элиан села рядом с Майло на пол, обняв колени. Молча. Ни вопросов, ни слов — только редкий взгляд в сторону друг друга, не как в зеркала, а как в окна: каждый снаружи другого мира, но с видом на ту же самую ночь.
Тишина была не гнетущей, а терпеливой. В ней что-то зреет — мысли, страхи, ожидания.
Завтра всё изменится.
Завтра прибудут они — родня, фамилия, кровь, клыки под улыбками. Словно стая хищников, которые с виду — в мехах и с бриллиантами, но в душе всё ещё дерутся за право унаследовать трон. Завтра дом проснётся — не от солнца, а от голосов, притворства, притязаний.
Майло потянулся к бутылке, увидел, что она пуста, и, усмехнувшись, облокотился локтем на колено. Он выглядел уставшим — не от дороги, а от самой идеи возвращения. Будто вся вилла, с её роскошью и наследием, давила на него ещё с того момента, как он пересёк порог.
— Хочешь, я помогу найти твою комнату? — тихо спросила Элиан, не поворачивая головы.
Он помолчал, потом мотнул подбородком кверху:
— Справлюсь. Уж с этим-то точно.
Она кивнула, слабо улыбнулась, больше себе, чем ему. Тень от огня ползла по её щеке, скользила по коже, делая выражение лица почти детским, почти невинным — если бы не карие глаза, в которых была усталость взрослой.
— Подготовься, Эли, — сказал он, чуть мягче, чем обычно. — Завтра этот дом станет змеиным логовом. Каждая улыбка — с ядом, каждый поцелуй — с прицелом на завещание.
Он выпрямился, потянулся и добавил:
— А во главе этой доброй компании будет, разумеется, её величество Каролина.
Элиан вскинула брови, но не возразила. Вместо этого лишь заметила:
— Она верит, что дед выбрал её.
— Ну, в это, кажется, она верит с трёх лет, — фыркнул Майло. — Уверенность, возведённая в абсолют. Даже когда у неё трещит под ногами лёд — она делает вид, будто ходит по мрамору.
— А может, так и надо.
Элиан взглянула в пламя.
— Притворство — это тоже броня.
— Угу. Только маски слетают быстро, когда дело касается многомиллионного состояния.
Он поднялся с пола, встряхнул плечами, будто скидывая из них груз мыслей. Потом наклонился и подал Элиан руку, чтобы помочь подняться.
— Спокойной ночи, Эли. Не вздумай доверять никому, — сказал он, когда она встала. — Даже мне.
— Иногда я и себе не доверяю, — ответила она спокойно. — Я ведь тоже часть фамилии Леклер, не так ли?
Они не попрощались. Просто разошлись — в разные стороны по коридорам, где под их шагами скрипел паркет, как будто старый дом шептал: ещё одна буря приближается.
В гостиной погас камин. Снег за окном продолжал падать — тихий, белый, словно укрывал виллу не от холода, а от воспоминаний.
Завтра.
Оглашение завещания.
И никто не знал, что именно в нём изменит их судьбы.
II Глава. Завещание
Завтрак на вилле Beaumont напоминал не столько семейную трапезу, сколько дипломатический приём времён холодной войны. В столовой, где потолки уходили в небо, а окна отражали утренний свет альпийского солнца, собрались те, кто носил фамилию Леклер — с гордостью, с болью, с алчностью.
Скатерть была безукоризненно глаженой, фарфор — фамильным, приборы блистали серебром. В воздухе пахло свежими круассанами, апельсиновым мармеладом и антагонизмом. Тот самый аромат, который витал в воздухе каждый раз, когда потомки Огюста оказывались запертыми под одной крышей.