— Майло, — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, — как ты думаешь… то нападение на Каролину ночью. Это ведь тоже дело рук тётушки Элен?
Майло, закуривая, не сразу ответил. Он выпустил дым, набросил на её плечи свой пиджак и только тогда произнёс:
— Если так, то на одну проблему у нас стало меньше.
Элиан нахмурилась, словно хотела возразить, но промолчала. Слишком много случилось этой ночью. Им всем нужно было отдохнуть.
Все разошлись по своим домам, будто после спектакля, который слишком сильно задел нервы.
Каролина вошла в свою спальню в том же самом платье, испачканном кровью Велины. Шлейф тяжело тянулся по ковру, словно напоминание, от которого не уйти. В комнате было тихо, слишком тихо, и только её собственное дыхание казалось громким.
Рафаэль уже собирал вещи. Он двигался сосредоточенно, методично, складывая рубашки в чемодан, закрывая шкафы. Ни одного лишнего звука, ни одной фразы. Только скрип молний и шаги.
Каролина стояла у двери, опершись плечом о стену, и молча смотрела на него. Ей хотелось закричать, бросить ему всё в лицо: обвинения, подозрения, отчаяние. Но слова застревали где-то в груди.
Он тоже молчал. Даже тогда, когда застегнул чемодан и поднял его с пола. Подошёл к двери, задержался.
И посмотрел. Долгим взглядом, в котором смешалось всё: боль, обида, усталость, то самое недоверие, которое он уловил в её глазах, и то, что так и не было сказано.
Ни одного слова.
Дверь тихо закрылась за его спиной, и Каролина осталась одна. Она позволила себе осесть прямо на ковер, не снимая окровавленного платья. В горле стоял ком, а слёзы не шли.
Когда Рафаэль вернулся к себе, за окном уже царила глубокая ночь. Дом встретил его пустотой. Когда-то просторные залы с тяжёлой мебелью теперь зияли тёмными нишами: почти всё ушло на аукционы, за долги. Пустые стены отдавали гулким эхом.
Он поставил чемодан у самой двери и долго смотрел на него, словно на ненужный груз. Сделал несколько шагов вглубь холла. Стёртый ковёр, облупившаяся краска, тишина.
И вдруг, словно что-то оборвалось, Рафаэль рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, пока смех не превратился в хриплый, истеричный крик. Он гремел под сводами пустого дома, отражаясь от стен, заполняя каждую щель, и казалось, что смех этот звучит не его голосом, а голосом самой пустоты.
Он смеялся, пока в горле не запершило, пока слёзы не выступили на глазах. Смеялся так, будто всё вокруг — и долг, и потеря, и ложь, и любовь — превратилось в чёрный фарс.
Дом ответил ему только эхом. Эхо и тишина — единственные свидетели его падения.
XVII Глава. Ювелирный дом
В кабинете Рене Готье царила тишина, почти священная. Тяжёлые бархатные шторы приглушали дневной свет, оставляя лишь мягкие полосы солнца, пробивавшиеся сквозь складки ткани. На массивном дубовом столе лежали папки с документами, пергаментные листы и строгие кожаные переплёты. Запах старых бумаг и дорогого табака висел в воздухе, будто здесь время остановилось и не собиралось двигаться дальше.
Каролина вошла неспешно, но в её шагах чувствовалась осторожность. Белый костюм подчёркивал бледность её лица, а руки были сложены так, словно она сама себя держала от распада.
Рене Готье, седой мужчина с ровной осанкой, в безупречно выглаженном костюме, поднял голову и кивнул. Его движения были медлительны, но в этой размеренности таилось уважение к делу, к фамилии, к самой традиции.
— Мадемуазель Леклер, — произнёс он, — благодарю, что нашли время. Я понимаю, что последние события были для вас непростыми. Но есть то, что не может ждать.
Он пригласил её сесть. Каролина опустилась в кресло напротив и почувствовала, как кожаная обивка холодом коснулась её спины.
— Давайте начнём, — её голос прозвучал чуть хрипло, будто слова давались труднее, чем она ожидала.
Рене открыл кожаную папку, достал аккуратную стопку документов и медленно придвинул их к ней.
— Здесь всё, что касается наследства. После смерти Огюста Леклера, вы — единственная наследница контрольного пакета акций компании. Сегодняшняя подпись закрепит это официально.
Каролина кивнула. Она знала, что этот день настанет, знала, что именно к этому стремилась — всё детство, юность, долгие годы борьбы. Она хотела доказать, что достойна. Что способна удержать Leclerc и сделать его сильнее.
Но Готье не спешил. Он не просто передавал документы, он словно готовился сказать нечто большее. Его взгляд задержался на её лице, будто проверяя — готова ли она услышать то, что изменит картину.