— Мы же не вашу грызню слушать собрались, так? Время денег стоит, а моё уж тем более! — Рявкнул большой человек во главе стола, которого до этого момента заботили больше какие-то бумажки в руках.
Этого здоровяка звали Бонд и из всех прочих Лекс чувствовал его настроение лучше всего. В отличие от остальных, он был не из благородных и воинских семейств, а принадлежал большой торговой династии. Конечно, это немного роднило их с Лексом, даже исключая тысячекратную разницу в состоянии их семей.
Лекс родился в семье старого солдата, который к пятому десятку едва скопил денег на пристойную лавку в городе и содержал пару слуг. Бонду же даже пелёнки в детстве меняла специально выбранная для этого служанка, а ещё двое были ответственны за то, чтобы мальчика носили по огромному поместью куда бы тому не захотелось, до семи лет! Неудивительно что к пятнадцати годам он ростом был уже выше половины учителей в академии.
Чем-то они может и были похожи, но в остальном Лекс всю жизнь был белой вороной. К слову, в этом он не видел ничего плохого.
— Празднуем что-то? — спросил Лекс, заметив как все в одночасье на него посмотрели. Мазнув по Бонду и его недовольным щекам глазами, он добавил, — Я угощаю, парни, угощаю.
Генри закатил глаза, Визен убрал свою фирменную улыбку с лица а Оберн просто хрюкнул, будто подавился слюной.
— Ты что, не понял о чём речь? Твоё назначение генералом Империи отложено! — Оберн специально выговаривал это медленно, словно для ребёнка.
Лексу как нельзя кстати поднесли новую порцию вина, которое немедленно отправилось в рот.
— А что в этом такого? Генералами не каждый день становятся, так что можно и подождать, — между глотками ответил Лекс.
По правде, его этот вопрос волновал ничуть не меньше остальных. В отличие от них, он просто не любил паниковать раньше времени. Друзья, конечно, считали это простой беспечностью.
— Только вот ты самый молодой генерал за сто лет! К тому же из незнатного рода! — Герни яростно бахнул кулаком по собственному колену, не желая, видимо, уничтожить стол.
Лексу вдруг повеселело.
"С каких это пор имперские вина такие крепкие?" — подумал он мгновеньем.
— К чему ты клонишь? — Лекс занятно улыбнулся, — Думаешь, они не одобрят моей кандидатуры? Но люди меня любят, кажется. Не знаю, имеет ли это значение для уважаемых хрычей в Совете Генералов, но кажется это хороший знак.
Дальше разговор пошел куда-то по кочкам. То они обсуждали назначение Лекса, а то уже и девок варианских, смуглых и задастых. Чем дальше, тем туманнее, пока...
***
Лекс понял, что проснулся. Понял по жуткой вони, ударившей в нос. По яркому свету огней, ударившему в глаза. И по тупой боли, которая мигом сковала всё его тело!
— Парни, где это мы? — хрюкнул он еле слышно куда-то в туман, глядя мутными глазами вокруг.
— Здесь, дружище, — словно бы выдержав паузу, ответил знакомый голос.
Лекс с трудом начал разбирать обстановку. Всё тело накрыла немота, тяжелая и жгучая, но даже она никак не могла перебить боль в ногах, правой руке и расползающийся от них по телу жуткий мороз.
— Что-то мне нехорошо, — Лекс потянулся рукой к затылку, чтобы привычно его потереть, но промахнулся. В его глазах лишь мелькнула обмотанная белыми кровавыми бинтами культя. Не было и намёка на крепкую ладонь, которая была на этом месте прежде.
Лекс не поверил глазам. От шока, он попытался встать, но не смог. Всё что увидел, опустив голову вниз, — это были обрубленные почти по колено и едва узнаваемые части тела. Кровь была повсюду, покрывала каждый сантиметр пола под ним, его одежду, его тело.
Лекс закричал так сильно, как только мог. Он хотел проснуться от кошмара, но его хриплый и тяжелый крик не дал никакого результата.
Вдруг он вспомнил о голосе. Знакомом, понятном. Это был голос его давнего друга, который он не мог ни с чьим перепутать.
Прозревшими от ужаса глазами он оглянулся снова.
— Ты не должен был проснуться так быстро, Александр. Для твоего же блага, не должен был.
Это был угрюмый голос всегда улыбающегося учёного. Того самого хрупкого юноши, что бросил тренировки с мечом в тот же день, как впервые увидел кровь.
Лекс не хотел верить. Он смотрел на четыре угрюмо стоящих над ним фигуры и не хотел верить, что он видит именно их.