Крошечная желтоголовая пичуга с желтым пятном на груди, выпорхнув из ельника, принялась скакать по моему ранцу, пробуя его клювом. Обнаружив подвох, она поскакала прочь, но снова вернулась проверить, не вышло ли ошибки. Изучает меня одним глазом и деловито скачет; однако надо же глянуть для верности и вторым, и, мгновенно перевернувшись, она затрепетала крылышками и с налету взвилась в воздух. Удостоверилась в том, что я живое существо, и, вспугнутая неосторожным движением,, умчалась на спасительную ветку и теперь сидит на ней, наслаждаясь благополучным исходом дела. Исход этот, правда, весьма относителен, потому что мгновение спустя моя птичка шмыгнула с ветки и - скок, скок - ко мне. Вертится под руками, но стоит мне шелохнуться, как она вспорхнет и улетит. Да меня не проведешь, и за удовольствие полюбоваться на нее я прощаю этой птахе столь явную недооценку моих умственных способностей. Не сумев спровоцировать мою правую руку, маленькая обманщица предприняла обходной маневр и стала заходить слева, необычайно ловко пробираясь в травяных джунглях. Может быть, где-то тут, рядом, находится ее гнездо, подумал я; но стоило мне обернуться, как птичка вспорхнула и унеслась от меня без оглядки. Перепугалась насмерть, бедняга, но и ей тоже какой-то птичий дьявол не дает покоя, снова ей надо дразнить меня. Клюнула два раза, подняла готовку и задрала хвостик; видимо, удивляется, почему бы и мне не попробовать вот так же поскакать.
В конце концов надоела мне эта птица, я встал и отправился в ельник над дорогой. Пусть луг со скалами загорает в одиночестве. Но он и секунды не пробыл в одиночестве, как на нем появился человек. Я вздрогнул с перепугу - где один, там и множество. Я уже собрался было задать деру, но, в замешательстве озираясь по сторонам, продолжал рассматривать его: высокий, сутулый, с седой бородой, человек этот опирался, как на посох, на длинную итальянскую винтовку. Вслед за ним никто не появился, а при виде одной бороды гордость не позволяет мне бежать. Ты должен прикончить его, говорю я себе. Невозможно столько времени бездельничать, покрываясь ржавчиной лени, один выстрел сразу меня исцелит. Пора и мне совершить какой-нибудь поступок, а это сейчас единственное, что я могу сделать для блага человечества. Подумаешь, какое дело, я прихлопну его легче, чем змею. Да это и вполне понятно; какой же из меня получится судья, если я, казня малых змеек, пощажу большую с бородой? … Я нашел для винтовки упор так, чтобы она не вихляла в руках и, прицелившись, следил через прорезь прицела, как верхняя часть его туловища надвигается на меня - еще три шага, и больше ты вовек не сделаешь ни одного!…
И как бы почувствовал, что его ждет, человек застыл на месте и проговорил:
- Ах ты, кроха, поскакушка желтая! Скок, скок, оп-па!
Значит, он меня заметил, пронеслось у меня в мыслях, и тронулся со страха.
Искривив физиономию в небритой щетинистой улыбке, человек между тем частил скороговоркой:
- Подь, подь сюда, красавица, подь сюда, душечка! Цы-цы-цы, сладкая моя! Клювик, хвостик, глазки твои сладкие, крылышки твои этакие здоровенькие и проворные!
Нет, это он не со смертью, а с птицей болтает. Наверное, и впрямь полоумный какой-то, а птице он нравится. От него она не улетает, как от меня, так и вертится у него под ногами и весело чирикает.
- Одна была, вот и соскучилась, махонькая иволга. Нет в лугах ни овец, ни ягнят, сиротливо нынешнее лето. И пастухов не встретишь, как прежде, не с кем птичке поиграть. Ну, поиграй, поиграй со мной, махонькая иволга, наиграйся досыта, а я на тебя полюбуюсь!… Так, так! Хоп, гоп, так-так лапками, лапками, цака-дака, цака-цака, непоседа моя…
Позабыл я про свою винтовку, позабыл, для чего я ее приготовил, позабыл про все на свете. Обида меня взяла на эту птицу, я ее почти ревную: как могла она, обитательница поднебесья и, следовательно, моя товарка, так легко мне изменить и сойтись вот с этой бородой.
- А теперь довольно, птичка-невеличка, - проговорил он. - Устал я, сил нет. Прощай, малая пташка!
Голос у него, действительно, усталый да и глаза совсем не веселые, видно, просто растаяло его стариковское сердце на минуту и потянуло его позабавиться с птицей, как с ребенком. Я его раньше никогда не видел, но почему-то мне кажется, что я о нем знаю. У него определенно сходство со святым Николой из нашей церкви и борода, как на иконе, но главное не в ней: для меня он скорее всего живое воплощение загадки мудрого и примирившегося человеческого духа, сплетенного из крайних противоположностей. Вот он пошел, шаг за шагом, сутулый, невидящие глаза скользят по дорожной пыли. Улыбка сбежала с лица, осталась одна печаль. Вот он поравнялся со мной, и прошел мимо. Веки опущены, губы беззвучно шевелятся, идет и спит на ходу. Чего ему надо в моих ущельях, зачем он забрел сюда один в итальянских башмаках и со своей бородой? … Башмаки я заметил, когда он мимо проходил, и пожалел, что отпустил его с миром. Однако погоди, сказал я себе, еще не поздно! Сами по себе разговоры с птицами еще не могут служить оправданием всяким мерзавцам… Я встал и кинулся за ним вдогонку, выяснить наконец начистоту, чего он позабыл и чего ему надо в моих владениях. И если он вздумает увиливать от прямого ответа, опалить ему бороду на добрую память по себе! Тем временем человек вышел из ельника на луг и, оставляя в стороне густую чащу леса, свернул с дороги к источнику. По той уверенности, с какой он зашагал прямиком к источнику, я понял, что он тут бывал не раз. Сбросив с плеча винтовку и как бы освободившись от тяжкого груза, он бухнулся перед водой на колени и стал мыть руки. Вытер их, смочил себе глаза и шею и загляделся в облака, отраженные водой, а потом запрокинул голову к небу - проверить, вверху ли оно. Напился воды, сел на траву, разулся и снял носки; Снял пиджак, разостлал его, положил под голову ранец и растянулся. Услышав мои шаги, человек поднял голову и, увидев меня, нахмурился. Поравнявшись с его башмаками, я поддел один из них ногой.